Уцелевшие коммандос Марджори и охрана Присциллы расставлены по ключевым местам, уже скучают и не собираются превентивно палить по всему, что движется. Костяк дежурной смены работает. Главный реактор введен в штатный режим, иней на стенах тает, уже восстановлена энергоподача к ракетным шахтам. В большинстве из них дремлют ракеты для «Эгиды», но вон та, четвертая по счету, пуста.
– Отведите меня к госпоже главнокомандующей! – надрываясь, верещит Лучкин. Откуда он взялся – не помню. Выглядит он неважно, но, влекомый по коридору, упирается изо всех сил.
– Нет.
– Я требую! С вас шкуры спустят! Имею ценные сведения для ее превосходительства...
– Нет.
– Это самосуд! – визжит он.
– Вот именно.
Затравленно оглядываясь, он делает еще одну попытку:
– Я требую суда старожилов!
– Нет.
Вталкивая Лучкина в овальный люк, я успеваю окинуть взглядом внутренность шахты. Узкий круглый колодец, прорезанный в скале и наспех металлизированный – стены далеко не ровные, но гладкие, уцепиться не за что. Крохотная площадка для обслуги сейчас убрана. Когда наверху с лязгом откроется герметичная заслонка, рванувшийся на волю воздух выдует наружу любого и в облаке снежинок вышвырнет его за пределы тяготения Ананке.
Я поворачиваюсь к моим сопровождающим. Видно, что многие из них не одобряют то, что я сейчас намерен сделать. Одно дело – набить подлецу морду, другое – вот так, своей волей, без суда и разбирательства...
Наплевать. И некогда.
– Скафандр ему!
Они пятятся. Кто-то все-таки идет за скафандром. Я жду. Наконец приносит. Я проверяю зарядку баллонов – полная. Осталось только надеть. С этим делом справится любой, даже тот, кто никогда в жизни не видел скафандра.
– Лови.
Нет, Илья Лучкин не из тех, кто готов умереть быстро, он будет выгадывать каждую секунду, он верит, что еще как-нибудь исхитрится, извернется, изловчится... Неумело и торопливо он начинает влезать в скафандр. Могу спорить, он уложится в штатную норму.
С гулом я захлопываю люк и открываю на стене небольшую коробочку. Конечно, запустить ракету отсюда нельзя, но открыть заслонку шахты – можно.
Через три минуты я набираю простенькую комбинацию цифр.
Почти ничего не слышно – слабый гул наверху, и все. Здесь хорошая звукоизоляция.
Лети, гаденыш. Я не прощаю тебя – умри так.
Но и не посажу никого в радиорубке – слушать.
Это было бы слишком по-человечески.
Сидим в Бабельсберге, в кают-компании. (В свои апартаменты Марджори гостей не пригласила и правильно сделала: как бы не выпал ненароком из шкафа пластиковый самец.) Обстановка напряженная, но внешне демократичная. Я сижу за одним столом с тремя высшими чинами космофлота, потягиваю настоящий кофе из саморазогревающегося клизмоподобного сосуда с гнутой трубочкой и даже не докладываю, а излагаю свою версию происшествия. Да-да, именно происшествия, пусть чрезвычайного, так и быть. Я намеренно избегаю слова «бунт» или, упаси Первоматерь, «мятеж», предпочитая «недозволенные действия» и «беспорядки, спровоцированные узкой группой подстрекателей и поддержанные частью персонала». Присцилла О’Нил молчит. Иоланта Сивоконь кипит, но пока терпит. Марджори смотрит на меня с благодарностью.
– К счастью, резерв пилотов еще не исчерпан, – подвожу я итоги. – К началу «Эгиды» мы будем иметь семьдесят одну капсулу и, разумеется, лазерные платформы. Что до разрушений на базе, то они в общем-то минимальны, уже сегодня-завтра можно ожидать полного восстановления...
– Сколько их было? – перебивает меня Иоланта.
– М-м... прошу прощения?
– Я спрашиваю, сколько было бунтовщиков? По списочному составу, на базе должно находиться четыреста девяносто два эксмена. Шестнадцать убито, девять больных числятся в изоляторе, двое в карцере, эти не могли быть причастны, итого э... четыреста шестьдесят пять эксменов. Я хочу знать: сколько из них участвовало в бунте?
– Понятия не имею, – пожимаю плечами я. – А знаешь почему?
От моего амикошонства Иоланту передергивает. Что, отвыкла уже, дорогая? Привыкай вновь и не вздумай поставить меня по стойке «смирно» или огреть хлыстом, не то я проболтаюсь невзначай, как однажды водил тебя, генерал-поручика, на поводке в нужник...
– Любопытно узнать, – цедит она.
– Потому что мне это неинтересно, – заявляю я. – А еще потому, что я намерен выполнить наш договор, для чего мне понадобится не только эскадра, но и база с работоспособным персоналом. Если с вами на «Магдалене» прибыла хотя бы сотня классных специалистов, тогда, конечно, иное дело... ах, нет? Я почему-то так и думал. Следовательно, есть два логичных пути: или забыть то, что здесь произошло, и списать издержки в... в издержки, или начать следствие и учредить трибунал для наказания причастных к беспорядкам – но тогда уже напрочь забыть об «Эгиде». Есть выбор. Что до меня, то я, естественно, за первый вариант...
– Тебя никто не спрашивает! – отрезает Иоланта. – Вернее, мы с тебя еще спросим, как и со всех тех, кто допустил бунт...
Марджори съеживается, стараясь казаться меньше, чем она есть. Дойдет очередь и до нее, и непременно всплывет ее противоестественная связь с эксменом, что посерьезнее провороненного бунта, так что светит ей, пожалуй, какой-нибудь поселок Торос на берегу моря Сестер Лаптевых... а итог для всех будет один.
– Как раз я единственный эксмен, кровно заинтересованный в успехе «Эгиды», – кротко замечаю я, и мне отчего-то становится весело. Что, сожрали меня, акулы? Схавали? Сгрызли? Зубы обломаете. Сейчас вы у меня начнете плясать под мою дудку. – Однако я впервые слышу, что в мои обязанности входят полицейские функции... Нельзя ли еще кофе?
Иоланта начинает багроветь. Этого она делать не умеет, комплекция еще не та, вот лет через двадцать ее разнесет, тогда... А пока изменение колера кожного покрова напоминает всего-навсего нездоровый румянец.
Марджори сама подает мне еще один клизмоподобный сосуд. Я благодарю просто кивком. Знай наших.
– Я правильно поняла, что лояльные эксмены заперли бунтовщиков по каме... по этим... по кубрикам? – наконец справляется с собой Иоланта.
– Совершенно правильно, – ответствую я, потягивая горячий кофе. – Именно лояльные. Именно бунтовщиков. И именно по кубрикам. Зачинщиков ждет суд старожилов.
– Всех участников бунта ждет трибунал! – чеканит Иоланта.
Трудно с этими настоящими людьми. Не понимают простых вещей. Но с другой стороны: всегда ли человек понимает, а главное, желает понять чувства, например, собаки? А ежика? Не говоря уже о муравьях, что шустрят под ногами...
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
