Читаем без скачивания Русалия - Виталий Амутных

Первое, что потребовала Ольга, одним только взглядом окинув утыканную безуспешными стрелами крепость и потерянные лица своих воев, был лоскуток бересты. На нем она тут же нацарапала послание древлянам, в котором уверяла, что Свенельд пришел под стены Искоростеня против ее воли, что она немедленно отправляет его назад, в Киев, но сама хочет остаться здесь с малой дружиной на какое-то время, чтобы совершить запоздалые тризну[288] и страву по мужу. Стрела с привязанной к ней грамоткой перелетела неодолимую стену…

А вскоре древляне действительно могли видеть, как Свенельдова дружина, собрав и по русскому обычаю предав огню всех сложивших здесь свою голову воев, понуро уходит в сторону дальнего леса, откуда несколькими днями ранее она столь лихо неслась под стены Искоростеня.

Разумеется, никто по ту сторону стены не торопился довериться киевской княгине. Однако со стены на канатах было спущено небольшое посольство. Перед ним Ольга еще раз засвидетельствовала на словах свое миролюбие и попросила указать ей путь к месту погребения ее мужа. Озадаченные кротостью киевской княгини, древляне объяснили ее себе унылостью безутешной вдовы, высказали сожаление свое по поводу случившегося, сказали, что, хоть Игорь и поступил по-волчьи, все же общим решением заключили не лишать его благости последнего чина.

Изменничество и вероломство допущенные Игорем, конечно же, помешали древлянам наполнить то погребение поистине княжескими почестями. Жалкий вид крохотного холмика (находившегося в версте от города) к которому привели Ольгу, вышиб из ее глаз неподдельные слезы. Не горькой участи мужа, понятно, посвящались они, но тому небрежению, которое вновь, точно только что заточенный хазарский сабельный клинок, полоснуло по ее княжескому достоинству. Ни слова о том не сказала Ольга. Достав из-под высокой бобровой шапки с красным шелковым верхом маленький платочек, обведенный золотой бахромою, и утерев им свое весноватое лицо, она подозвала бесперечь вертевшегося вокруг нее барда Иггивлада и велела, чтоб он передал ее людям указ готовить все необходимое для обряда.

Вокруг холмика была выкопана, наполнена дровами и подожжена весьма условная крада. Несколько молодых витязей во славу жизненной силы Перуна освящали скорбное торжество предъявлением своих силы и ловкости в рукопашных сходках, конных играх и владении разного рода оружием. Все это время помимо Иггивлада, неустанно игравшего старинные песни о негасимых свершениях былых русских вождей и новые, им самим сложенные, о небывалых успехах Игоря князя, рядом с Ольгой постоянно находился кто-нибудь из древлян. Через них-то княгиня и пригласила на поминальную страву всех тех, кто подобно ей, хочет забыть прежние распри и строить дальнейшие отношения с полянами и другими русскими родами на основах мира и справедливости. И все-таки из Искоростеня вышло всего-то несколько десятков человек, не смотря на то, что буквально перед тем деревский дозор принес известие: Свенельдова рать действительно возвращается в Киев и уже перешла деревские земли.

Что и говорить, не так должно было бы выглядеть проводам не то что светлейшего, но и малого князя в мир, свободный от жары, свободный от холода, где он будет жить вечные годы. Не было тут ни многотысячного собрания, ни голосистых плакальщиц, ни великой крады, ни значительной тризны, да и поминальный пир был жалок и короток. Ели мясо, ели кашу. Привели, правда какого-то перепуганного волхва,

— О, Род, знающий все пути,Не смущай нас обманчивым соблазном! —

но больше слушали Иггивлада,

— Ой ты, солнце, рано потускневшее,Месяц красный, до зари изгибнувший…

После того княгиня велела своим людям насыпать курган. А присутствовавшим при том древлянам она сказала, что для возведения сколь-нибудь пристойной для князя могилы ей понадобится время: и земля мерзлая, и рук маловато. Более всего она говорила с Тихомиром — братаником[289] Мала.

— Может, конечно, Игорь слишком большую дань выдумал, — говорила она, — и против всякой правды дважды за нею пришел, но ваш Мал тоже ведь на чужой лошадке, да верть в сторонку. Ой, Тишило[290], вот, разве, с тобою он по справедливости поступает? Ведь ты ему братан, и ничем ведь не хуже, вместе, поди, в любом деле, а так ли ты живешь, как он? У него восемь жен…

— Дюжина.

— Видишь! А в каком серебряном узорочье они ходят? А терем его? А кони? Конечно, сами решайте, что у вас и как. А только справедливость, сам знаешь, там может быть, где един закон. А Мал, он против Игоря потому и пошел, что сам хочет вам законы измысливать. Вот и выходит, что тебе киевский князь боле надобен, чем ты ему. Да только Святослав мал еще. А я что могу? Я — баба.

Несколько дней не знающие устали мотыги, долбя подмерзшую землю, глухим стуком оглашали бесцветную округу, давным-давно уж распрощавшуюся с осенью, да все еще не встретившуюся с настоящей зимой. Искоростень, видать, начинал успокаиваться после пережитого, уж были слышны из-за его стен и бойкие крики, и песни. Но ворота города все оставались заперты, отворяясь изредка днем лишь для дозорных или чтоб выпустить пять-шесть мужиков с корзинами для сбора камней у реки. Малая дружина Ольги, разбившая в полутора верстах от города становище, день за днем была занята своим делом, Искоростень жил своей жизнью, и никакого сообщения между ними, видно, не существовало. Жизнь неспешно сплетала белые нити коротких дней и черные нити долгих ночей в серый мутовуз[291], и можно ли было знать, кто и как его сумеет употребить? Но как самая тихая река скрывает под своей безбурной поверхностью подспудные течения, случайные водовороты, коварные богачи, так и в этой утробе тусклых дней бился свирепый зародыш скорых событий.

В одну из промозглых стылых ночей, преодолев удар ветра, полного мелкой ледяной крупы, одинокая стрела перелетела через могущую стену Искоростеня. Крохотный лоскуток бересты несла она на себе. Может быть, он обладал какими-то чарами? Только за час до бледного медленного рассвета ворота города будто сами собой раскрылись.

И в ту же минуту все вокруг холма покрыл затаенный, но оттого еще более устрашающий непонятный шум. Да, видно, недолго он замышлял таиться. Вдруг голодные факелы рванули рдяными клыками темноту. Конский топот и воспаленные голоса точно ледяная испарина проступили на черном челе тишины. Переполошные женские вопли, лай собак, рев скотины, лязг, треск, стук — все поднялось враз, забилось, испуганно заметалось в мешанине черных теней и стремительных факельных бликов. Все вокруг будто вернулось к тем дням, когда Единый Род еще только собирался проявить себя в образах, когда то, никакими чувствами не распознаваемое начало, не имеющее еще никаких понятных человеку свойств, нельзя было даже назвать каким-нибудь именем. И как тогда неисчерпаемый мрак родил великий свет. Гигантским жертвенником запылала вершина холма, на котором вот только мирно дремал город. И словно от того высокого огня раскинувшееся над ним смоляное небо стало разгорятся зарей.

— Вот это крада достойная светлейшего князя! — самозабвенно восклицала Ольга, не в силах оторвать от царственного зрелища глаз, наполненных отраженным огнем пожарища.

Эти, полыхающие огнем, глаза с жадностью пожирали взлетающие над гибнущим городом громадные языки пламени, с безумными криками выбегающих из горящих ворот людей, в отчаянии прыгающих с двухсаженной высоты стен. Картины происходящего служили будто бы топливом для Ольгиных глаз, и чем душераздирающей они случались, тем жарче пламенели ее ненасытные очи.

А люди бежали от города, их убивали и убивали, а иных ловили, вязали руки, ноги, бросали в специально приготовленные для того телеги…

— Ну что, теперь нехватки в рабах долго не будет, — все так же, точно пуповиной соединенная взором с умирающим Искоростенем, сладострастно выдохнула жаркие слова княгиня, когда к ней подбежал исполненный радостного трепета Свенельд. — И хазарский царь будет доволен, и с греческим будет о чем поговорить.

Свенельд только ликующе похрюкивал в ответ, не находя слов.

— Светлейшая, — негаданно рядом с ними возник не вполне трезвый голос барда Иггивлада, — это великое событие должно быть… записано песней… То есть я уже сочинил… Там так… это… Как из города великого из Киева…

Но Ольга, кликнула своих людей, и ни словом не удостоив песельника, так и не глянув на Свенельда, спешно скрылась в редеющем мраке.

— Князь, — не долго думая Иггивлад перенес свое внимание на Свенельда, — послушай мое… мою… новую…

— Вот еще! Мне твои несуразицы выслушивать! — и он тоже исчез.

По понятной причине с некоторым запозданием оценивая изменения окружающих обстоятельств Иггивлад был несколько удивлен, обнаружив отсутствие объектов своего внимания. И хотя здесь, в становище, на изрядном удалении от догорающего города, особенного оживления не наблюдалось, все же какие-то человеческие тени от случая к случаю возникали перед его расплывающимся взором. А ему сейчас совершенно необходимо было приискать хоть какого-то слушателя.