— Или втроем, — добавил Бурский. — Но подождем, что покажет вскрытие. Сейчас гораздо важнее вопрос, заданный Лилковым: почему использована именно эта пещера? Значит, прикончили жертву где-то неподалеку. Не привезли же они покойника откуда-то издалека — к примеру, из Видина.
— Покойника не привезут, а вот живые люди могут сюда приехать и из Видина, и из Толбухина, — возразил Шатев.
— Можно мне еще два слова? — Лилков поднял руку, требуя внимания. — Какой смысл людям, не знакомым с этими местами, появляться здесь с трупом или без оного? Нет, пещеру Подлую отлично знают только местные жители.
— А может, кто-нибудь из спелеологов? — возбужденно подхватил Тодорчев.
— Да что ты! — воскликнул Лилков. — Эти ребята, спелеологи, не посмеют осквернить пещеру. Они обожают ее, хоть она и Подлая, как альпинисты обожают свои снежные вершины да неприступные пики… Нет, здесь не замешаны спелеологи ни из Петровского, ни из Чепеларе или Смоляна, ни из самой захудалой родопской деревеньки. И вот почему. Сезон закончился, это для преступника было важно! Если бы спелеологам из Петровского не взбрело в голову сунуться в пещеру, труп обнаружили бы через шесть-семь месяцев, никак не раньше начала следующего сезона. Извольте тогда расследовать… Конечно, этот тип поступил разумно — по своей звериной логике, — но упустил из виду деталь, известную только спелеологам: озеро-то мелкое. Будь оно метром глубже — покойник потонул бы весь, и ноги бы не торчали, и Шинка не заметила бы их… и так далее.
— Граждане, внемлите гласу народному! — шутливо возвестил Бурский. — А ты, Пухи, раз уж тебя объявили представителем всего народа, порассуждай еще немного, как и когда появилась в этих местах машина убийцы.
— Насколько мне известно, пропавший — столичный житель. Если его везли живым, они могли приехать днем даже из Софии. Если же везли мертвого, то, конечно, ночью. Но даже ночью вряд ли кто решится везти труп в машине больше часа — следовательно, надо включить в наш список все деревни от Асеновграда до Смоляна… Легче найти иголку в стогу сена, правда?.. Ты о чем задумался, Траян? Слышишь?
Бурский отрешенно смотрел вдаль.
— Слышу, слышу. Знаешь, о чем я подумал? К вечеру мы будем в Софии. Вроде бы положено вызвать Кандиларову для опознания. Но как представлю себе… Она ведь думает, что муж в Стамбуле.
— Да-да! И себя она уже тоже представляет на берегах Босфора, — поддакнул Шатев, кивая.
— А мы ведем ее в морг — вот вам, смотрите!.. Нет, друзья, давайте-ка оградим женщину от этого кошмара. Надо бы что-то другое придумать.
— Достаточно отпечатков пальцев, — сказал вдруг сквозь дремоту бай Минчо. — У меня их в Софии — навалом…
12 октября, субботаМожет ли мертвый давать показания? Разумеется. И притом правдивые, всегда объективные, а чаще всего и исчерпывающие. Главное — уметь задавать вопросы и верно истолковывать показания.
Одно время господствовала теория, согласно которой признания подозреваемого было достаточно для вынесения ему обвинительного заключения. Хвала всевышнему, ныне с этим покончено во имя законности и справедливости. И действительно: зачем полагаться, к примеру, на свидетелей, если доказательства проще и надежнее всего получить иным путем — прямо из объективной действительности? Рассказ свидетеля может быть неточным, неполным, неверным — по злому умыслу или без оного, — одним словом, субъективным. Не говоря уж о показаниях потерпевшего, а тем паче преступника (даже если он — пока лишь подозреваемый). Следователь жаждет заполучить объективные вещественные доказательства. Разумеется, и они порою подводят, если он недостаточно сообразителен и не видит дальше собственного носа (и такие, увы, встречаются!). Или когда преступник ловко подбрасывает ему «липу»…
Бурский заканчивал утренний доклад полковнику Цветанову, когда зазвонил телефон.
— Да, он здесь. Передаю трубку, — сказал полковник и искоса посмотрел на Бурского. — Спрашивает тебя этот… живодер.
При этом Цветанов даже не соизволил прикрыть ладонью микрофон, и доктор Брымбаров наверняка услышал про живодера…
— Майор, мы сейчас начнем, — сварливо сказал доктор. — Желаешь лицезреть или снова ты занят чем-то более важным?
Он никогда не упускал случая съязвить: «Мы, медики, делаем для вас всю черную работу, а вы, господа, пыжитесь после, перья распускаете. Спокойно наблюдаете, как режут невинных животных, жрете их мясо (сам он был вегетарианец) — и падаете в обморок у меня в анатомичке!»
Предстоящая аутопсия была не первой и, увы, не последней в практике Бурского. Он и в студенческие годы на занятиях по судебной медицине не падал в обморок, а теперь — тем более, свыкся. Впрочем, нет. Невозможно свыкнуться с этой операцией под названием аутопсия, невозможно быть равнодушным зрителем на вскрытии еще недавно живой человеческой плоти…
— Приду, — ответил он доктору. — Почему ж не прийти. И ничем я «снова» не занят.
Он сказал это безразличным тоном, однако голос его предательски дрогнул, и доктор Брымбаров наверняка понял его состояние. Если не по голосу, то хотя бы по длительной паузе между вопросом и ответом.
В прозекторской все было готово.
— Ну, майор, с какого органа прикажешь начать?
— Ты эту работенку знаешь лучше меня. Начинай с чего положено.
— То-то. Прежде всего тебя интересует причина смерти, верно? Скоро узнаем!
И он взмахнул скальпелем.
Первые десять минут Бурский нарочито сосредоточенно следил за действиями патологоанатома, стараясь не выдать нервное напряжение и усилием воли подавляя отвращение. Потом дурнота прошла — желание узнать истинную причину смерти оказалось сильнее.
Почти три часа продолжалась аутопсия. Наконец Брымбаров снял хирургические доспехи и повел майора в свой кабинет. Там он широко распахнул окна и попросил медсестру приготовить крепкий кофе.
— Два-три глотка — и ты придешь в себя. Тебе это, майор, не помешает, да и мне тоже. Несмотря на то, что я живодер, как изволят выражаться некоторые… — Он закурил. — Теперь можешь задавать вопросы… Правда, подробности выяснятся только после лабораторного анализа.
— Ты ведь знаешь, что меня интересует.
— Так вот: он захлебнулся в воде.
— …поскольку найден с камнем на шее в озере?
— О, святая простота! В который раз тебя прошу: не принижай уровень моих заключений до вашего уголовного образа мыслей. Мы ведь разговариваем после — уяснил? — после аутопсии, а не в пещере. Если помнишь, там я благоразумно молчал.
— Извини! Значит, раны на голове, обезображенное лицо…
— Да, post mortem[3]. Когда его уродовали, он был уже несколько часов мертвым, кровообращение давно прекратилось, кровь свернулась. Потому и нет на лице следов кровоизлияний.
— Post mortem… — в задумчивости повторил Бурский.
Такой случай встречался в его практике впервые. Он вздохнул.
— Вот тебе и курорт «Милина вода», и берега Босфора… Неужто его еще раньше утопили?
— Что-то не скоро до тебя доходит сегодня… Пойми, одно дело — захлебнувшийся в воде, точнее, под водой, и совсем другое — брошенный в воду уже мертвым. Это достаточно старая проблема, перед судебной медициной она встала еще в прошлом веке. Она давно решена — окончательно и бесповоротно! Знаешь, как? Когда человек попадает в воду живым — то есть когда он дышит и сердце бьется, — то вода, попадая в легкие, заполняет их, по венам легких проникает в левое предсердие и желудочек, но дальше ей нет пути — ведь сердце остановилось. И мы смотрим: наличествует в желудочке вода — стало быть, человек утонул живым. Если вода лишь в верхушках легких, значит, он попал в воду уже мертвым. Ты сам видел сегодня воду в левом предсердии — так при чем же тут камень на шее и прочие театральные декорации?
— Да, припер ты меня к стенке, придется поверить, — усмехнулся Бурский.
— Мерси!.. Но и припертый к стенке, ты возразишь. Дескать, почему лицо обезображено. Противоречие здесь скорее формальное, кажущееся. Смело можно предположить, что жертву сначала утопили, затем изуродовали, а уж после привезли в пещеру…
— Версия принята, дорогой доктор. Теперь о времени наступления смерти.
— Видишь ли, здесь все сложней, а в нашем случае, может быть, и вообще безнадежно. Выводы можно делать лишь в первые часы после смерти, иногда в первые несколько суток. Для нас этот срок давно миновал. Человека этого утопили, может, неделю назад, а может, и две-три. Поэтому отвечу тебе осторожно, основываясь лишь на процессах разложения: со дня смерти прошла не одна неделя.
14 октября, понедельникПомимо проблем, вставших перед следствием в связи с хитро замаскированным преступлением, предстояло решить и чисто гуманный вопрос — как уведомить Кандиларову.
