Кабинка была тесной, вся в пятнах, нижний край занавески покрыт плесенью, мыло не толще картонной коробочки спичек, а шампунь по большей части разбавлен водой. Женевьеве было все равно. Она стояла под обжигающе горячей водой, снова и снова намыливаясь, пока мыло стало тоньше щепочки. Вылила на себя весь шампунь – чертовски жаль, если Питеру Йенсену внезапно приспичит принять душ.
Нет, ведь не Йенсен его зовут. Она не могла вспомнить, как, да и все равно. Скоро это больше не будет иметь значения.
Наконец кончилась горячая вода. Женевьева и не думала, что такое возможно даже в самом дешевом мотеле, но, должно быть, она перегрузила систему. Женевьева выключила кран и вышла из кабины. Кожа покраснела от горячей воды и усиленных скоблений, на голове спутанный клубок, а комната наполнилась паром. В «Сонном часе» отсутствовала вытяжка, поэтому Женевьева приоткрыла щелочку в крошечном окошке и вытерла зеркало кончиком полотенца. Она оставила пижаму на полу, поэтому та намокла и смялась. Женевьева брезгливо подняла ее, словно дохлую крысу, потом снова бросила на пол.
Простынь и прежде пригождалась, пригодится и снова. Проклятье, жаль только, если вид простыни напомнит Питеру о ночи, которую они провели вместе. Он уже сообщил Женевьеве, что та ночь не представляла собой ничего особенного, так что вряд ли его обуяет неуправляемая похоть при виде лохматого привидения, обернутого в простыню.
Женевьева чуть–чуть открыла дверь и попросила:
– Не мог бы ты подать мне простынь?
Сукин сын ничего не ответил. Наверно, хотел вынудить ее выйти в полотенце, вовсе не ради похоти, а просто чтобы унизить лишний раз. Ну, она этого не допустит. Унижение – состояние разума, а Женевьева уже достигла вершины, или же нижней точки, какой–то час назад, когда распростилась с содержимым желудка, а Питер держал ее, несчастную. По сравнению с этим протопать перед ним в полотенце – такая мелочь.
Помимо всего в таком дешевом мотеле обеспечивали скудными полотенцами, а Женевьева была дама высокая. Она бог знает сколько пробыла в отключке – несколько недель, если не врал Гарри, достаточно ли, чтобы потерять лишний вес? Она оглядела свое тело: то, однако, на вид не изменилось – такое же гладкое и округлое. Очевидно, даже борьба за жизнь и пребывание почти что на пороге смерти не избавят от этих пятнадцати фунтов. Должно быть, только такой она и нужна мирозданию.
Кроме того, это меньшая из ее забот. Женевьева, как могла, обернулась полотенцем, открыла дверь и объявила:
– Я выхожу.
Никакого задрипанного ответа. Потому что Питера не было. Комната была пуста.
Женевьева сдернула покрывало с кровати и завернулась в него, отгоняя мысли об острове Гарри, и направилась к двери. Конечно, закрыто. Питер каким–то образом умудрился запереть ее снаружи, и как она ни возилась с дверью, та не поддавалась.
Рядом с дверью в комнате имелось маленькое окно. Женевьева раздвинула шторы, приготовившись взять стул и вынести стекло. К несчастью, «Сонный час» не доверял стульям – очевидно, люди здесь использовали только кровати и ничего больше. Прикроватный столик прикрепили к стене, а телевизор привинтили к месту. Разбить окно было нечем.
Кроме собственного кулака. Женевьева видела, как это делается в кино – на вид довольно просто. Оборачиваешь руку полотенцем и бьешь по стеклу. Она взяла одно из использованных полотенец, обернула руку и вдарила по окну.
К несчастью, даже тонкая ткань смягчает удар, стекло даже не затряслось. Женевьева вполголоса выругалась, бросила полотенце, содрала наволочку с подушки, снова обернула руку. Сжала кулак и попыталась изобразить сцену из фильма с участием Джета Ли или Санни Тибы, ударив в центр стекла.
И не смогла сдержать крик боли, когда все тело сотряслось от удара такой силы. Рука и пальцы онемели, запястье заныло, а окно как стояло, так и осталось стоять.
Стекло, должно быть, ударопрочное, что единственное имело смысл, учитывая район и очевидную клиентуру. Всю руку ломило, а трясти – только сделать хуже, поэтому Женевьева с тихим стоном прижала ее к животу. Однако не сдалась.
Женевьеве нравились фильмы о боевых искусствах, хотя она знала, как далеки они были от ее тренировок у мастера Тенчи. Удары ногой ей не особо давались, и к тому же практики давно не было, но если Джет Ли вынес ногой автомобильное окошко, то она наверняка могла справиться с прочным окном гостиничного номера.
Здоровой рукой она обернула наволочку вокруг ноги, но не смогла сообразить, как закрепить ткань. Женевьеве совсем не надо было, чтобы лодыжку задели острые края стекла.
Наконец, она сдалась, с чувством поражения упав на кровать. Что, если Питер не вернется? Что, если он засунул ее сюда, закрыл, чтобы Женевьева умерла от голода? Она огляделась в поисках телефона, чтобы в случае чего позвать на помощь, о чем ей в скором времени стоит подумать, но, конечно же, ничего такого не нашлось. Она понятия не имела, звукопроницаемы ли стены, но подозревала, что на это дело владельцы не поскупились. Становилось очевидным, что мотель оборудован в расчете на почасовую оплату – отсюда отсутствие стульев и телефона. Однако при этом клиенты были способны производить много шума, не желая, чтобы их услышали.
Возможно, Питер просто оставил ее на время, достаточно надолго, чтобы убедиться, что они вышли сухими из воды, и он вернется. Или, может, он просто вызывает подкрепление, чтобы сбыть ее с рук кому–нибудь, кому не будет хотеться каждую минуту придушить ее.
Это был бы самый лучший сценарий, говорила себе Женевьева. Этот Питер Невесть–Кто ушел, появится какой–никакой трезвый чиновник и препроводит ее в отличное безопасное гнездышко, пока кто–то не придумает, как остановить Гарри. Гнездышко с тонкими простынями и вкусными обедами, и…
Она выжила из ума. Самые лучшие простыни, которые можно купить за деньги, были у Гарри. Нет уж, куда лучше ей в колючем белом дерьме, в которое она обернута сейчас.
Женевьева хотела домой. Снова к прекрасной стерильной квартире, одежде от кутюр, макияжу от Шанель и туфлям, которые стоили бешеные деньги и в которых у мисс Спенсер болят ноги. Может, она не была там счастлива, зато чувствовала себя в безопасности.
Она легла обратно в кровать, завернулась во все простыни и одеяла, свернувшись в несчастный маленький комочек. Женевьева вымоталась, ее одолевал страх, и, черт возьми, снова мучил голод.
И одиночество.
Чтобы не заплакать, она закрыла глаза. От слез только хуже – слезами горю не поможешь. Да и причин реветь нет: она сбежала от Гарри Ван Дорна, который как бы между прочим приказал ее пытать и убить, и ее бросил Питер… Мэдсен, вот как его зовут! Бросил, хотя с таким же успехом мог бы и убить.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
