— выпил рюмку коньяку и стал закусывать бутербродом с солониной…
— По местам, господа, по местам, — раздался в это время голос полковника Козелкова, начальника штурмовой колонны левого фланга, который, ковыляя раненной еще в турецкую кампанию ногой, обходил траншею.
Все офицерство бросилось поспешно на места — в траншее воцарилась мертвая тишина, нарушаемая приказаниями офицеров, отдававшимися вполголоса. Взоры всех обратились на правый фланг, где должен был быть взрывом подан сигнал к штурму.
Все солдатики, сняв шапки, крестились — лица были бледны, глаза неестественно горели…
Томительно подобное ожидание…
— Помните же, ребята, — слышался голос графа Орлова, — как взрыв — сейчас выскакивай за бруствер, стройся и быстрым шагом вперед; шагах в тридцати или сорока от стены — «ура» и бегом. На бреши залечь, оправиться и разом в штыки…
Земля дрогнула, заколебалась, люди в траншеях покачнулись, многие схватились друг за друга, чтобы не упасть, над восточной стеной крепости поднялось облако дыма и пыли со столбом всевозможных обломков и летящих фигур… Как один человек выскочили из-за бруствера охотники и апшеронцы… Начали выстраиваться… Какой-то солдатик, бледный, дрожащий, видимо ничего не сознающий от страха, поднял винтовку и, никуда не целясь, торопливо выстрелил… Как бы по мановению волшебного жезла затрещали выстрелы между не успевшими выстроиться людьми…
Полковник Козелков, граф Орлов, офицеры старались остановить эту беспорядочную стрельбу… Голоса их заглушались трескотней… Козелков, видя бесполезность словесных уговоров, прибегнул к помощи костыля, граф Орлов шашкой плашмя начал водворять порядок… Стрельба прекратилась, колонна, выстроившись, двинулась к мостику через ручей…
Текинцы не стреляли пока… На мостике началась давка… штыки со звоном цеплялись один за другой… Задние напирали на передних, многие с мостика сталкивались в воду, намокали до пояса, с трудом вылезали на берег, отряхивались и торопились занять свое место… На неприятельской стене вспыхнуло несколько дымков… Фельдфебель апшеронцев, видный, красивый мужчина, ничком рухнул на землю… Чаще, чаще зашлепали пули в эту скученную массу… Люди падали, убитые наповал, загромождая дорогу… Раненые старались выбраться из этой давки… Все время слышался зычный голос графа Орлова, ободрявший людей… Мостик перейден… Штурмовая колонна двинулась… Раздались звуки «марша добровольцев»… Страха как не бывало… А между тем эта грозная белая стена все чаще и чаще стала окутываться дымом, чаще и чаще падали люди… Граф Орлов в своем щеголеватом мундире шагах в десяти впереди колонны, с обнаженной шашкой шел ровным шагом, часто поворачиваясь и что-то крича солдатам… Оставалось до стены шагов около ста… Граф Орлов вдруг покачнулся, выронил шашку, левой рукой схватился за кисть правой… Через несколько мгновений он снова шел впереди, держа шашку в левой руке… Шагах в пятидесяти он снова упал и больше уже не мог подняться — фальконетная пуля раздробила ему бедро…
Прапорщик Усачев упал как скошенный — пуля раздробила ему колено… Колонна все редела и редела, оставляя за собой неподвижно лежащих в лужах крови убитых, умирающих в судорожной агонии, или раненых, со стоном отползающих назад… Все ближе и ближе подходили редевшие ряды к стене… Ясно виднелись черные папахи и длинные стволы фальконетов и винтовок, непрерывно извергавших дождь пуль… Громкое «ура» прогремело в горсти оставшихся в живых, стремительно бросившихся бегом вперед, с ружьями наперевес. Еще упали несколько человек, с разбегу уткнулись лицом в землю… Вот и ров… Люди прыгают в него… Несколько уже лежит у основания бреши, и берданки их непрерывно гремят почти в упор в эти коренастые, черномазые фигуры, по пояс высовывающиеся из-за стены с шашками, копьями и пистолетами… Гардемарин со своими охотниками был в нескольких шагах от рва, когда увидел текинца, целящего в него из какого-то неимоверно длинного ружья… Инстинктивно повернулся он правой стороной… Секунда ожидания… Удар, страшный по силе, но безболезненный, — в правую щеку… Револьвер выпал из руки, схватившейся за щеку, вся рука окрасилась кровью, что-то горячее лилось из горла за рубашку, рот наполнился какой-то кашей, кровь хлынула фонтаном из носа и изо рта… Медленно, неестественно осторожно опустился моряк на землю, сначала на колени, потом упал на руки… Выплюнул кровь и с нею пять зубов с осколками челюсти… Из простреленного горла не могло вызваться ни звука… Лужа крови около него все увеличивалась… В голове мелькали мысли: «Неужели это смерть?!» Пули щелкали около в землю; ни одной живой души около не было, мертвых было много, слишком много… В нескольких шагах лежал барабанщик, повернув как-то странно голову под грудь; на нем были длинные, не черненного товара сапоги, совсем рыжие… Они обратили на себя внимание моряка… Прямо против него, на бреши, шла рукопашная схватка… Летели комки земли из-за бреши, камни… Несколько солдатиков ползли по бреши, скатывались назад… Вот какой-то офицер вскочил на вершину… За ним бросились солдаты… Офицер перевернулся и, распростерши руки, упал навзничь… Гардемарин все это видел как в тумане… А кровь из него все лилась и лилась, а с нею вместе уходила и жизнь… А жить так хотелось, как никогда… Он хотел крикнуть: умираю, спасите, подберите меня! — но простреленный язык и горло не повиновались — только хлынула фонтаном кровь. Желая подняться с земли, он оперся левой рукой, и страшная боль в груди, дала ему знать, что и грудь прострелена… Рука подогнулась, и он упал на левый бок с глухим стоном, с сознанием неминуемой смерти…
Вот, вот сейчас все кончится, я перестану думать, чувствовать, мучиться… Ах, как страшно, как хочется жить!..
Обрывки мыслей, воспоминаний теснятся в голове… Представилась ему вдруг фигура Изотова, денщика его отца, водившего его гулять маленьким мальчиком лет пяти… Вот он в своем тулупчике играет в снежки… «Ах, какая масса крови около меня», — мелькает одновременно мысль, и представление об этом слове «масса» вызывает в его мозгу воспоминание о давно забытом уроке механики в Морском училище… Живо, живо представляется ему фигура преподавателя и он сам, сидящий на скамейке с пером в руках… Вспомнилось лицо товарища и, странное дело, лицо человека, с которым он никогда не был особенно дружен и близок…
А кровь все льется и льется; чувство слабости овладевает им все больше и больше… Глаза закрываются, и открывать их становится все труднее и труднее… Начинается ряд галлюцинаций… Ему кажется, что над ним склоняются дорогие ему лица… Все ближе и ближе склоняются эти лица… Он уже забывает, что ранен… Ему хорошо… Какая-то блаженная истома овладевает всем существом…
— О Господи, о-х!.. — раздается около. Снова возвращается сознание действительности… Рядом около него стоит на коленях прапорщик-апшеронец Каширининов — руки прижаты к груди, изо
