Отец Браун посмотрел ему прямо в глаза.
– Да, – сказал он. – Я поймал его невидимым крючком на незримой лесе, и неразрывная нить эта достаточно длинна, чтобы вернуть его хоть с края белого света.
Последовавшая тишина была долгой. Все остальные, собрав серебро, ушли, чтобы обрадовать своих товарищей или обсудить с хозяином заведения необычное происшествие. Только полковник с мрачным видом присел на стойку, покачивая длинной ногой и покусывая темные усы.
Наконец он заговорил.
– Этот вор, должно быть, умный парень, но мне кажется, что я знаю кое-кого поумнее.
– Он умный парень, – согласился священник, – но я не совсем понимаю, кого вы еще имеете в виду.
– Вас, – коротко усмехнувшись, сказал полковник. – Я не хочу засадить этого вора за решетку, можете не переживать. Но я бы не пожалел сотни серебряных вилок, чтобы узнать, как случилось, что в это дело вмешались вы, и как вам удалось вытряхнуть из него его добычу. Я полагаю, вам среди всей нашей компании известно больше всего.
Отцу Брауну, похоже, понравилась незамысловатая прямота старого солдата.
– Что ж, – с улыбкой сказал он, – я, конечно же, не имею права раскрывать личность этого человека или передавать вам его рассказ о себе, но нет никаких причин, почему бы я не мог рассказать вам хотя бы о тех фактах, которые я сам установил.
С неожиданным проворством он перепрыгнул через стойку и уселся рядом с полковником, раскачивая короткими ногами, словно мальчишка на заборе. Заговорил он так просто, будто в Рождественскую ночь сидел у камина рядом со старым другом.
– Понимаете, полковник, – сказал он, – я сидел взаперти вон в той маленькой комнатке, мне нужно было кое-что написать, – когда вдруг за дверью услышал шаги, даже не шаги, а звуки какой-то пляски, странной, как танец смерти. Сначала слышались короткие смешные шажки, как будто кто-то на спор бегает на цыпочках, а потом шли медленные, спокойные шаги, словно прохаживается какой-нибудь важный, солидный джентльмен с сигарой, только и те и другие были шагами одних и тех же ног. Я мог в этом поклясться. Эти звуки чередовались: сначала пробежка, потом шаги, потом опять пробежка. Поначалу меня разобрало любопытство, а потом я серьезно задумался, зачем это кому-то понадобилось исполнять сразу две роли. Одна из этих походок была мне знакома. Так ходите, например вы, полковник. Это была походка плотного джентльмена, который в ожидании чего-то прохаживается, но не от нетерпения, а потому что вообще подвижен. Я не сомневался, что и вторую походку я знал, только все никак не мог вспомнить, где я мог ее слышать. Что за странное существо мог я встречать во время своих странствий, которое бегало таким необычным образом, на цыпочках. А потом где-то вдалеке я услышал, как звякнули тарелки, и ответ, очевидный, как собор Святого Петра, тут же пришел мне в голову. Это была походка официанта! Человека, который ходит склонившись вперед, опустив глаза и чуть приподнявшись на носки, с развивающимися полами фрака и салфетками. После этого я размышлял еще полторы минуты, и, думаю, понял, какое готовится преступление, так же ясно, как если бы сам собирался его совершить.
Полковник Паунд очень внимательно посмотрел на соседа, но глаза говорящего были так неподвижно устремлены на потолок, что взгляд его казался пустым.
– Преступление, – медленно произнес он, – имеет много общего с произведением искусства. Не удивляйтесь, преступления – это далеко не единственное, что рождается в адских мастерских. Но каждое произведение искусства, все равно какой природы, хоть божественной, хоть дьявольской, имеет одну важную особенность… Дело в том, что идея его всегда проста, вне зависимости от того, насколько сложным может быть ее воплощение. Ну вот, к примеру, «Гамлет». Гротескная фигура могильщика, цветы безумной девицы, шляпа Озрика, бледность призрака и улыбка черепа – все это лишь окружение одной-единственной простой и трагической фигуры в черном облачении. И этот случай тоже, – с улыбкой сказал он, медленно спускаясь со стойки на пол, – этот случай – тоже своего рода незамысловатая трагедия человека в черном облачении. Да, – продолжил он, увидев, что у полковника удивленно дрогнули брови. – Вся эта история сводится всего лишь к черному костюму. Она тоже, как и «Гамлет», пышно расцвечена и приукрашена второстепенными излишествами. Ваш клуб, например, или, скажем, мертвый официант, появившийся там, где его не могло быть. Или невидимая рука, которая обчистила ваш стол и растаяла в воздухе. Но каждое умное преступление основывается на каком-то очень простом факте, в котором совершенно нет ничего загадочного или таинственного. Загадка появляется тогда, когда нужно скрыть этот факт, увести мысли в другом направлении. В основе нашего изощренного и коварного преступления, которое сулило преступнику неплохие барыши, лежит тот простой факт, что фрак джентльмена выглядит так же, как фрак официанта. Все остальное – игра актера, к тому же весьма и весьма недурная.
– И все-таки, – полковник тоже поднялся и, насупив брови, стал смотреть себе под ноги, – мне не совсем понятно.
– Полковник, – сказал отец Браун, – поверьте, этот архангел дерзости, который украл ваши вилки, прошел по этому коридору туда и обратно двадцать раз, на глазах у всех, при полном свете ламп. Он не прятался и не забивался в угол, где его стали бы искать те, у кого могли возникнуть подозрения. Он постоянно двигался вот здесь, в прекрасно освещенных коридорах, и везде, где бы он ни находился, он выглядел так, будто имеет полное право там быть. Не спрашивайте, как он выглядел, вы сами сегодня вечером видели его шесть или семь раз. Вы, вместе с остальными большими людьми, ждали в гостиной рядом с террасой в конце этого коридора. Когда он оказывался среди вас, джентльменов, он вел себя, как официант, семенил с опущенной головой, с болтающейся салфеткой. Он молча проскальзывал на террасу, делал там что-нибудь на столе и снова пролетал мимо вас обратно в сторону служебных помещений. Попадая в поле зрения администратора и остальных официантов, он манерами и внешним видом, словом, полностью преображался. Мимо официантов он проходил с рассеянным высокомерием, которое все они привыкли видеть на лицах своих богатых клиентов. Их не удивляло, что кто-то из важных господ разгуливает по всему дому, словно зверь в зоопарке. Как им хорошо известно, ничто так не отличает представителей высшего общества, как привычка ходить там, где вздумается. Потом он делал вид, что ему прискучило прогуливаться по этому коридору, он заворачивал за угол и шел мимо застекленной будки. Проходя мимо гардероба, вот здесь, где сейчас стоим мы, он снова, как по волшебству, преображался и дальше под видом раболепного официанта шел к двенадцати рыболовам. Стали бы джентльмены обращать внимание на какого-то случайного официанта? Стали бы официанты в чем-то подозревать первосортного джентльмена? Пару раз он даже позволял себе и не такое. Рядом с личным кабинетом хозяина заведения заявил, что ему хочется пить и потребовал принести сифон содовой. Потом благодушно сказал, что сам отнесет его, и так и сделал. И среди вас появился уже с ним. Что тут подозрительного – официант выполняет свои обязанности. Конечно, долго так продолжаться не могло, но ему нужно было продержаться всего лишь до того времени, пока подадут рыбу.
Труднее всего ему пришлось, когда официанты выстроились у стены, но и тут он исхитрился: встал точно на углу, таким образом, чтобы джентльмены приняли его за одного из официантов, а официанты посчитали джентльменом. Все остальное было делом техники. Если вне террасы он попадался на глаза какому-нибудь официанту, тот видел флегматичного аристократа, решившего размять ноги. За две минуты до того, как с рыбным блюдом было покончено, он снова принял облик юркого слуги и собрал опустевшие тарелки. Их он поставил на буфет, серебро засунул себе за пазуху, отчего фрак у него на груди оттопырился, и, как заяц, дал стрекача по коридору (я услышал его топот), пока не добежал до гардероба. Здесь ему оставалось последний раз изобразить из себя плутократа, плутократа, которого срочно вызывают дела, дать номерок гардеробщику и уйти так же красиво, как он зашел. Но… Но случилось так, что гардеробщиком этим оказался я.
– Как же вы с ним поступили? – вскричал полковник в необычайном волнении. – Что он рассказал вам?
– Прошу прощения, – бесстрастно произнес священник, – но на этом история заканчивается.
– И начинается самое интересное, – пробормотал Паунд. – Его профессиональные приемы я, похоже, понял, но ваши…
– Мне пора идти, – просто сказал отец Браун.
Вместе они прошли по коридору к вестибюлю, где увидели свежее веснушчатое лицо герцога Честера, который жизнерадостно бросился к ним.
