– Я вас повсюду ищу, полковник, – восторженно воскликнул он. – Идемте скорее. Обед продолжается, старый Одли собирается произнести речь в честь спасения вилок. Мы хотим заложить новую традицию, ну, понимаете, чтобы увековечить это событие. В самом деле, ведь это вы их вернули! Вы бы что предложили?
– А знаете, – сказал полковник, глядя на него с усмешкой, – я бы предложил, чтобы отныне мы носили не черные, а зеленые фраки. Кто знает, какая путаница может возникнуть, когда ты так похож на официанта.
– А, бросьте! – отмахнулся молодой человек. – Джентльмена невозможно принять за официанта.
– А официанта за джентльмена, – все с той же насмешливой улыбкой произнес полковник. – Преподобный сэр, вашему другу, должно быть, пришлось очень постараться, чтобы изобразить из себя джентльмена.
Отец Браун застегнул простенькое пальто на все пуговицы под самое горло (на улице было ветрено) и взял со стойки свой простенький зонтик.
– Да, – сказал он. – Быть джентльменом не просто. Но, знаете, иногда мне кажется, что официантом быть может почти так же утомительно.
И пожелав им всего хорошего, он толкнул дверь этого дворца удовольствий. Золотые врата закрылись у него за спиной, и он торопливо зашагал по темным мокрым улицам в поисках дешевого омнибуса.
Таинственный сад
Аристид Валантэн, глава парижской полиции, запаздывал, и некоторые из приглашенных им на обед гостей начали прибывать раньше него. Их встречал его преданный слуга Иван – старик со шрамом на лице, почти таким же белым, как и его усы, – который неизменно сидел за небольшим столом в увешанной оружием прихожей. Усадьба Валантэна была почти так же примечательна и известна, как и его хозяин. Это старое здание с высокими стенами и большими тополями, почти нависающими над Сеной. Но изюминка (а возможно, и главное преимущество, с точки зрения полицейского) архитектуры дома заключалась в следующем: с улицы в него можно было попасть только через парадную дверь, охраняемую Иваном с целым арсеналом под рукой. Несколько дверей из дома вело в большой и густой сад, откуда во внешний мир выходов не было – его окружала высокая гладкая, неприступная стена со специальными острыми выступами наверху. Возможно, неплохой сад для человека, которого клялась убить не одна сотня преступников.
Как Иван объяснял гостям, хозяин сообщил по телефону, что задержится на десять минут. Валантэну нужно было закончить отчеты о последних казнях, дать распоряжения относительно других не менее неприятных дел, и хоть занятия эти всегда вызывали в нем отвращение, он неизменно исполнял их четко и аккуратно. Не щадя себя при розыске преступников, он всегда становился мягким и снисходительным, когда дело доходило до их наказания. Поскольку Валантэн был на голову выше всех французских и почти всех европейских сыщиков, его огромный авторитет служил благородному делу смягчения приговоров и очищению тюрем. Он считался одним из великих французских вольнодумцев-гуманистов, а единственный недостаток таких людей состоит в том, что милосердие их еще холоднее, чем их справедливость.
Когда Валантэн прибыл, он уже был в черном вечернем костюме с красной розеткой. Элегантности ему добавляла темная борода с пробивающейся сединой. Он прошел прямиком в свой кабинет, который находился в глубине дома и имел отдельный выход во двор. Дверь в сад была открыта. Тщательно заперев служебный саквояж в сейфе, Валантэн несколько секунд постоял перед открытой дверью, глядя на сад. Яркая луна сражалась с лоскутами и клочьями облаков, которые гонял по небу усиливающийся ветер, и Валантэн смотрел на них с необычным для человека такого научного склада ума томлением. Может быть, люди такого научного склада ума наделены способностью каким-то образом предчувствовать самое большое в жизни испытание, которое готово свалиться им на голову? Как бы то ни было, очень скоро он стряхнул с себя начавшее было охватывать его мистическое настроение, поскольку знал, что опоздал, и почти все гости уже собрались. Когда он вошел в гостиную, ему хватило одного взгляда, чтобы понять: главный гость еще не прибыл. Хотя остальные опоры небольшого раута уже собрались: он увидел лорда Галлоуэя, английского посла (желчного старика с лицом красным, как яблоко, и голубой лентой ордена Подвязки). Он увидел леди Галлоуэй, тощую и сухую, с седыми волосами, чувствительным и высокомерным лицом. Он увидел ее дочь, леди Маргарет Грэм, молодую привлекательную особу с чистым возвышенным лицом и медно-золотистыми волосами. Он увидел герцогиню Мон Сен Мишель, черноглазую и пышную, а рядом с ней ее двух дочерей, таких же черноглазых и пышных. Он увидел доктора Симона, типичного французского ученого, в пенсне, с коричневой бородкой клинышком и лбом, изборожденным теми параллельными морщинами, которые возникают в наказание за надменность, поскольку появляются от частого поднимания бровей. Увидел он и отца Брауна из эссекского Кобхоула, с которым недавно познакомился в Англии. Впрочем, возможно, с самым большим интересом, он посмотрел на высокого мужчину в военной форме, который поклонился Галлоуэям, но не удостоился сколько-нибудь приветливого ответа и теперь направлялся к хозяину засвидетельствовать почтение. Это был майор О’Брайен из французского Иностранного легиона, подтянутый, но несколько развязный мужчина, чисто выбритый, темноволосый и голубоглазый, и, как подобает офицеру этого славного полка, знаменитого своими победоносными поражениями и успешными самоубийствами, вид у него был одновременно блестящий и унылый. Происходил он из благородной ирландской семьи и в молодости был знаком с Галлоуэями, особенно с Маргарет Грэм, но, попав в долги, покинул родину и теперь выражал полную свободу от британской чопорности, слоняясь по комнате в форме при сабле и шпорах. Когда он поклонился семейству посла, лорд и леди Галлоуэй лишь сухо кивнули, а леди Маргарет отвернулась.
Однако, какими бы ни были взаимоотношения этих людей, их славного хозяина они мало занимали. Никто в его глазах не был главным гостем вечера. Валантэн по какой-то известной ему одному причине с наибольшим нетерпением ждал прибытия еще одного гостя, человека всемирно известного, человека, с которым он свел близкое знакомство в Соединенных Штатах. Он ожидал Джулиуса К. Брейна, мультимиллионера, чьи колоссальные, порой ошеломляющие пожертвования небольшим религиозным общинам столько раз служили поводом для легкой иронии и еще более легкого пиетета американских и английских газет. Никто не мог понять, кем был мистер Брейн, атеистом, мормоном или приверженцем научного христианства, но он с готовностью снабжал деньгами любое средоточие мысли, лишь бы в нем было что-то новое. Одним из его любимых занятий было ожидание появления американского Шекспира. Впрочем, на это занятие тратилось больше выдержки, чем труда. Он искренне восхищался Уолтом Уитменом, но полагал, что Люк П. Таннер из пенсильванского Парижа более «прогрессивен». Он любил все, что казалось ему «прогрессивным». Валантэна он считал «прогрессивным» и не мог быть более несправедливым в своей оценке.
Появление в комнате такой фигуры, как Джулиус К. Брейн, было событием столь же значительным, как звонок к обеду. Он обладал тем редким качеством, которым мало кто из нас может похвалиться: его присутствие было таким же важным, как и его отсутствие. Этот огромного роста толстяк (полнота его поражала не меньше, чем рост) был одет во все черное. Он не носил даже часовой цепочки или перстня, которые могли бы оживить черноту фрака. Его седые волосы на немецкий манер были гладко зачесаны назад. Красное энергичное и одухотворенное лицо миллионера могло бы показаться детским, если бы не эспаньолка, которая придавала ему вид театральный, даже мефистофельский. Однако недолго собравшиеся в салоне созерцали знаменитого американца, его непунктуальность давно уже стала привычной, поэтому высокого гостя сразу же направили в столовую в сопровождении леди Галлоуэй.
В целом чета Галлоуэйев держалась благодушно и общительно, но у них имелся повод и для беспокойства. Когда леди Маргарет не взяла под руку этого проходимца О’Брайена, а благопристойно вошла в столовую с доктором Симоном, отец ее облегченно вздохнул. И все же старый лорд Галлоуэй чувствовал себя не в своей тарелке, а порой даже почти срывался на грубость. Во время обеда выдержка не изменяла ему, но, когда после сигар трое молодых мужчин (доктор Симон, священник Браун и этот ужасный О’Брайен, изгой в иностранной форме) исчезли, чтобы поговорить с леди или покурить в оранжерее, английский дипломат совершенно утратил дипломатичность. Каждые шестьдесят секунд его пронзала мысль о том, что проходимец О’Брайен каким-то образом подает Маргарет знаки. Он даже не пытался представить себе какие. За кофе его оставили с Брейном, седовласым янки, который верил всем религиям, и Валантэном, седоватым французом, который не верил ни одной. Они могли спорить друг с другом, но ни тот ни другой не видели в нем сторонника. Через какое-то время, когда их «прогрессивный» спор перерос в скучные словопрения, лорд Галлоуэй тоже встал и вышел из столовой, намереваясь направиться в гостиную, однако по дороге сбился с пути и минут пять-шесть бродил по длинным коридорам, пока не услышал наконец высокий наставнический голос доктора, потом приглушенный голос священника и взрыв всеобщего смеха. «Наверное, тоже спорят о науке и религии», – со злостью подумал он. Однако, едва открыв дверь в салон, он увидел лишь одно – то, чего там не было. Он увидел, что в салоне нет майора О’Брайена и леди Маргарет.
