— Да, — согласился я. — Кто-то из великих сказал, что мы не врачи, мы — боль. Писателя без боли нет.
— Э-э, одно дело знать, другое — уметь навязать другим… Ладно, ты позванивай, а я продолжу… поиски заклятий. Скажем так!
Он бросил трубку, и я не тревожил его еще пару недель. Сам тоже не садился за работу. Наконец я набрал номер его телефона: у него было занято, минуло еще не меньше недели, и он позвонил мне сам. Из трубки донесся такой яростный голос, словно Володя на том конце провода грыз зубами трубку:
— Форма! Вот ключ!.. Умных мыслей много, но кто воспримет, если форма нечеткая? В идеале для каждой мысли должна быть одна-единственная форма. Сколько мыслей, столько изволь испечь и форм. Понял?.. Для каждого вина свою бутылку! Демосфен однажды в юности попытался произнести речь, но люди, послушав его, над ним посмеялись и разошлись… Он с горя пошел топиться. Его друг актер остановил его и на берегу моря произнес все то, что говорил Демосфен, только облек его мысли в другие слова… Демосфен восхитился: его же мысль в иной словесной форме разила без промаха!
Мне нечего было возразить, но только для того, чтобы поддержать разговор, я сказал:
— Пушкин назвал пьесу «Моцарт и Сальери» трагедией… Сальери у него злодей. А злодею как не злодействовать? Но если бы не Сальери убил Моцарта, а Моцарт вынужден был убить — вот это была бы трагедия!
Володя так был занят своими мыслями, что даже не вникал в мои слова он горячо говорил о своем:
— Учим в школе, учим в институте, что в грамматике три времени: прошедшее, настоящее, будущее, а я одних прошедших насчитал шесть, и всего у меня получилось больше сорока времен, да и это еще не все! Вот еще некоторые резервы выразительности! Прошедшее несовершенного вида махнуть; совершенного — махать; непроизвольное — возьми и махни; произвольное — мах рукой, давно прошедшее — махивал, начинательное — ну махать… Верно?
— Верно, — согласился я. — Ну и что из того?
— Как что? Времена могут быть разные: длительное повторяющееся, давно прошедшее — хаживал, куривал, пивал, любливал, время бывает непроизвольным энергичным — приди, оно может быть прошедшим императивным — приходил, или прошедшим результативным — пришел… Вот где полная палитра, дружище! Я сажусь за стол! — кричал он в трубку. — Вот теперь у меня получится так, как у колдуна или волшебников!
Утром я поехал к нему. Володя встретил меня усталый; лицом почернел, нос заострился, глаза ссохлись и провалились вглубь пещер под надбровными дугами. В его комнате стоял тяжелый запах, словно бригада дюжих грузчиков три-четыре денька разгружала вагоны. Я открыл окна, приготовил кофе — на этот раз удачно.
Я ждал, когда он расскажет о своих творческих поисках, наконец Володя заговорил:
— Любая правильность читателя угнетает. Верно? Если умело зацепить, то на чувствах читателей можно играть, как на скрипке! И я скоро напишу! Ух, напишу! Это будет…
На меня дохнуло жаром. Володька был сухой и черный, словно прокалился и даже прокоптился в огне.
Я раскрыл было рот, чтобы узнать, какое произведение он пишет, но он опередил меня.
— Ни роман, — сказал он медленно, — ни повесть… Мне кажется, я отыскал абсолютную форму, но испробую ее сперва иначе…
— Напишешь заявление на квартиру? — попытался я блеснуть остроумием. — На дачный кооператив? Попросишь путевку в Монте-Карло?
Он посмотрел холодно, поморщился:
— Я мог бы и это. Поверь, получил бы. Но это — потом. Мы — литераторы и должны думать о своих литвещах в первую очередь. Я создам свой сверхроман, но сперва уберу этого подонка…
Я сразу понял, о ком он говорит, ужаснулся:
— Да ты что?
Он взглянул на меня с жалостью, усмехнулся.
— Не бойся, убивать не буду. Хотя, может быть, стоило бы. А в самом деле… О, какое удовольствие я получу от победы! Загоню его куда-нибудь к белым медведям на вечное поселение, буду всю жизнь тешиться победой.
— Как ты это сделаешь?
Он указал на пишущую машинку. Там торчал лист, уже до половины заполненный текстом. Возле машинки лежали страницы, густо испещренные помарками.
Я сделал шаг к столу, но он удержал меня.
— Не надо, — сказал он мягко, но глаза его победно горели. — Там еще черновик, но — уже действует. Сам чувствую. А я хочу тебя сохранить здесь.
И на сей раз мне пришлось покинуть его квартиру, не выведав тайны, к которой Володя стремился. А в последующие дни его не было дома. Я звонил почти ежедневно, мне отвечали соседки, что Володя еще не приходил. Тогда я набрал номер его телефона и опять узнал, что Володя дома не ночует…
Рано утром я поехал к нему на квартиру. Двери открыла Тамара Михайловна, самая старая из соседок; эта бабуля с любопытством оглядела меня.
— Где Володя? — спросил я, желая поскорее протиснуться, чтобы войти в его комнату.
— Уехал, милый… Совсем уехал!
— Куда? — удивился я.
— На Север!.. К простору, говорит, к белому безмолвию… Чудно говорил, но так хорошо, весь светился. Быстро так собрался, невтерпеж ему было. Даже двери не запер.
Я прошел мимо старушки, толкнул дверь его комнаты; там был прежний беспорядок, только на стене не было одежды. Пишущая машинка стояла на столе, а по столу были разбросаны листки бумаги.
Я на ощупь собрал бумаги, желание прочесть записи его последних дней было неудержимым, я бегом пронесся по коридору, во рту было тепло и солоно. Пальцы наткнулись на прокушенную губу.
Только краем глаза взглянул я на лист, вынутый из пишущей машинки! Всего пять-шесть строк о далеком Севере, о собачьей упряжке, мчащейся по плотному насту под россыпью звезд, о бескрайней белой тундре и бесконечности.
Задыхаясь от неведомой тоски, я выскочил на улицу.
По улице текла людская река, за бровкой проносились быстрые, как призраки, машины. Дома огромные, массивные, надежные, но страшная тоска сдавила грудь. Разве можно жить в душном городе из камня и железа? Разве не лучше уехать на Дальний Север, где еще не ступала нога человека?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
