Великий день настал. Томас Гиббон в сопровождении двух часовых пришел на рассвете в Господский дом за Шеннон и отвел ее в здание суда. Шеннон всю ночь думала над своей речью. Сотни раз она повторяла фразы, которые, как полагала Шеннон, могли стать ответом на любую критику петиции.
Когда они добрались до большой площади, Шеннон удивилась, увидев, что на ней толпится множество людей во фраках.
— Надо полагать, утром было судебное заседание, — сказал Гиббон.
В здании суда ее усадили на скамью, стоявшую в просторном вестибюле. Перед ней сновали люди в париках. Они смотрели на нее, порой указывали пальцем в ее сторону более или менее презрительно: значит, вот эта баба и спровоцировала такой скандал? Некоторые считали ее довольно красивой, другие же называли замарашкой.
Шеннон не обращала внимания на их замечания. Она жалела, что принарядилась, надев бледно-голубое платье, присланное Гудричами. Было бы лучше, если бы она пришла в суд в одежде, которую носила во Флит. Тогда судьям стала бы более понятной правда о жизни заключенных должников.
Привратники широко распахивали двери перед каждым, кто входил в зал. Шеннон видела, как зал постепенно заполнялся. Она уже целый час ждала, когда ее вызовут, а опоздавшие все шли и шли. Когда двери открылись перед юристом, парик которого едва держался на голове, Шеннон изумилась, увидев в зале Августуса Муира.
Окаменев, она смертельно побледнела.
Муир разговаривал с магистратами.
Обеими руками Шеннон схватилась за скамью, чтобы не упасть. К ней подошел один из привратников:
— Мадемуазель, вам плохо?
Он принес ей стакан воды.
— Мой отец провел во Флит целый год, — шепнул он. — То, что вы делаете, мадемуазель, достойно похвалы. Держитесь.
Шеннон улыбнулась ему и машинально поднесла стакан ко рту.
— Правда, ты и впрямь испугалась! — сказал Гиббон.
— Там находится Августус Муир.
— Разумеется, — ответил Гиббон. — Он сюринтендант тюрем. Но не беспокойся, ты слишком мелкая рыбешка для него. Он тебя не съест!
— Он уже меня съел, — прошептала Шеннон.
— Что ты сказала?
— Ничего.
Во Флит никто, даже такие близкие друзья Шеннон, как Эдит Стэндиш, не знали о ее отношениях с великим торговцем.
Минут через двадцать к Шеннон подошел привратник:
— Ваша очередь.
Он помог ей встать. Шеннон направилась было в сторону зала суда, но привратнику было велено открыть боковую дверь.
Шеннон оказалась в просторном зале, обшитом деревянными панелями. В центре стоял стол из красного дерева, окруженный примерно шестьюдесятью креслами с красной обивкой.
Высокие окна выходили на улицу и площадь.
В зале никого не было, за исключением одного человека.
Привратник вышел. Закрывая дверь, он храбро напевал песню «Отважная леди из Флит».
Метрах в двадцати Шеннон увидела силуэт полного человека, стоявшего неподвижно. Его руки были засунуты за фалды фрака. Человек смотрел в окно.
— Шеннон, подойдите ближе.
Этот голос был голосом из преисподней. Вот уже девять лет, как она не слышала его.
Стоявший у окна Августус Муир по-прежнему словно не замечал ее. Его лицо заплыло жиром, волосы стали совсем белыми. В свои шестьдесят три года он выглядел дряхлым стариком.
Когда Шеннон подошла, он повернул голову. Муир увидел, что она похудела, подурнела. Правда, черты ее еще не утратили изящества, но эта измученная женщина ничем не напоминала ту красавицу из Драйбурга.
И вновь первой осмелилась заговорить Шеннон:
— Я долго ждала этой минуты, мсье. С момента нашего расставания в Драйбуре. Я много раз писала вам, но вы мне не отвечали.
Муир хранил молчание.
— Вы, по крайней мере, читали мои письма?
Ее голос дрожал.
— Я читал их, — откликнулся Августус. — Но разве они могли мне поведать о том, чего бы я не знал?
Он говорил очень медленно.
— Моя точка зрения на то, что произошло между нами, заслуживает того, чтобы ее выслушали, — сказала Шеннон сдавленно.
— У меня есть причины в этом сомневаться.
— И мое раскаяние! Вы должны были понять, что во всей этой истории я была всего лишь орудием в руках Монро!
Шеннон разволновалась. Она старалась для начала взять себя в руки, обуздать нахлынувшие на нее чувства.
— Я много раз писала вам о том, как отзывался о нас лорд Джозеф Монро до нашей встречи.
— Да.
— Я верила ему. Разве у меня был выбор? Я была так молода! Разве я не заслуживаю прощения?
— Вы перепутали роли. Жертвой были не вы, а я.
Шеннон опустила голову.
— Методы моей жены Трейси и ее отца мне известны. Я не сержусь на вас за то, что вы позволили им убедить себя в необходимости погубить меня ценой отвратительной комедии. Я сержусь на вас только за то, что вы пошли до конца. Несмотря на нашу встречу.
— Я не знала, как найти выход из сложившегося положения! Я поклялась им в верности. Ваша жена внушала мне такой ужас! Если бы вы знали, как мучили меня в тот вечер угрызения совести, когда я пришла в вашу спальню.
— Угрызения совести? И это вы говорите в свою защиту? Жалкие угрызения совести, которые не остановили вас!
Шеннон вновь опустила голову.
В Драйбурге, на следующий день после приезда Монро, Августус велел шотландским наемникам схватить лорда Джозефа и его сыновей. Наемники отрубили им головы и надежно спрятали тела.
— Весь Лондон какое-то время судачил о необъяснимом исчезновении Монро, но никто так и не узнал правду, — продолжал Августус. — Что касается моей жены Трейси, то вот уже девять лет она сидит взаперти в комнате под крышей моего дворца. Не завидуйте ей. Это закуток без печки. В ее распоряжении есть только чердак и ночная ваза. Она никогда не видит неба, кроме тех дней, когда и устраивают большие приемы. Тогда я приоткрываю разбитое окно, чтобы она, встав на цыпочки, могла полюбоваться миром, который потеряла.
Через три дня после смерти Монро по приказу Августуса шотландские наемники нашли Шеннон в горах. Чтобы наказать Шеннон, Муир заплатил двенадцать тысяч долга, доставшегося ей по наследству, а затем, став ее новым и единственным кредитором, бросил молодую женщину во Флит.
При этом Муир велел, чтобы она никогда, даже после его смерти, не вышла на свободу.
— Вы обе мои пожизненные пленницы, вы — во Флит, Трейси — на чердаке ее бывшего дворца. Самая несчастная из вас двоих вовсе не та, что вы подумали. Трейси проявила благоразумие и не напоминает о себе. Вы же — другое дело.
— Ваша жена защищает себя одну, — вскинула голову Трейси. — Моя судьба мало меня волнует. Я защищаю всех должников Флит. И обвиняю я не вас, а Хаггинсов.
