Поддерживаемый Августусом Муиром, Томас Бэмбридж, которого узники уже знали как помощника управляющего, оказался намного хуже, чем Хаггинсы вместе взятые.
Бэмбридж ужесточил правила выхода в город, наказания стали более суровыми. Он был пособником преступников Лондона. Когда те хотели получить выкуп за какого-нибудь несчастного, они прятали его во Флит. Если Бэмбриджу не хватало денег, он приказывал схватить любого прохожего и требовал от него уплатить несуществующий долг. Он подделывал документы, увеличивая и без того огромные долги заключенных. Он не ставил семьи в известность о смерти узника, чтобы и дальше получать деньги, а чтобы сломить тех заключенных, которые не платили вовремя за жилье, он ввел во Флит пытки.
Бэмбридж решительно покончил с практикой петиций. Без ею ведома ни одна записка не могла оказаться за пределами тюрьмы или попасть внутрь. Привратники стали регулярно обыскивать узников.
Джон Хаггинс рассказал ему об особом случае Шеннон Глэсби, пожизненно брошенной в одиночную камеру.
— Не стоит беспокоиться по этому поводу — она не выйдет оттуда при моей жизни! — пообещал Бэмбридж.
Но Бэмбридж был не только менее хитроумным, но и менее осторожным, чем его предшественник. Однажды, столкнувшись с юным Филиппом, Бэмбридж увел его в свой рабочий кабинет:
— Мне плевать, что ты незаконнорожденный сын Августуса Муира! С тем же успехом ты мог бы быть выродком Валпола или архиепископа Кентерберийского. Меня это нисколько не беспокоит. Здесь я хозяин. И никаких поблажек! Веди себя тихо, мальчишка. Пошел вон!
Бэмбриджа обрадовало то, какое впечатление произвело на четырнадцатилетнего мальчика его «разъяснение».
Только однажды Филипп спросил Шеннон, кто был его отцом.
— Забудь об этом, — сказала Шеннон. — Если я когда-нибудь и назову тебе его имя, то только на смертном одре.
Августус Муир! Человек, которому, как знал Филипп, они должны были двенадцать тысяч фунтов стерлингов.
В четырнадцать лет Филипп оставался точной копией Шеннон. Он уже перерос Ребекку на целую голову. Худой, бледный, печальный и малоразговорчивый, он ни с кем не делился своими думами. Внутренняя тюрьма сына была сродни тюрьме матери.
Филипп не поделился сделанным открытием с Ребеккой. Он тем более ничего не сказал ни Стэндишам, ни Гудричам. Он пошел на Родерик-Парк и стал рассматривать огромный дворец своего отца.
Через тридцать семь лет после реставрации это здание, которое символизировало для Муира освобождение от тирании клана Монро, по-прежнему оставалось самым большим жилым домом Лондона.
Филипп залез на ветви ясеня, росшего на улице, чтобы иметь возможность увидеть, что происходит внутри. Листва надежно защищала его от любопытных глаз.
Вскоре Филипп познакомился с распорядком дня Августуса Муира. Муир, по-прежнему одержимый какой-то манией, неукоснительно придерживался строгого расписания. Филипп узнал, когда Муир вставал, ужинал, принимал посетителей, в какие дни и часы покидал свой дворец, отправляясь на заседания Тайного совета короля или парламента или же в контору своей Фактории.
Глядя в окна, Филипп понял, где располагаются кабинет, гостиные и спальня Муира. Он даже догадался о напасти, не дававшей покоя старому шестидесятилетнему мужчине: о его бессоннице. Когда наступала ночь, он заранее знал, в какой момент зажжется свет у изголовья кровати Муира.
Филипп навел справки о разнообразной деятельности Муира и узнал, что тот оказался в центре скандала: в Лондоне появился памфлет «Адвокат моряков». Предполагаемый автор памфлета, некий Джеймс Оглеторп, молодой многообещающий парламентарий, разоблачал возмутительные условия вербовки и бесчеловечное обращение с моряками не только на королевском морском флоте, но и на частных торговых флотах, в том числе и на флоте Августуса Муира.
Джеймс Оглеторп обвинял Муира в том, что тот, пополняя экипажи своих кораблей, забирал людей из тюрем, не обращая никакого внимания на их права и продолжительность сроков заключения.
Прочитав «Адвоката моряков», общество забеспокоилось об условиях жизни моряков, точно так же, как оно забило тревогу, узнав из петиции Шеннон Глэсби о страданиях заключенных должников.
— Подобное возмущение свидетельствует о глубоких изменениях в нашем обществе, — заявил Оглеторп в Палате лордов 12 декабря 1728 года. — Разве мы не присутствуем при рождении нового общественного мнения? Альтруизм! Вспомните об актах благотворительности и пожертвования, которые множатся с каждым годом, о все более многочисленных богадельнях и сиротских приютах, появляющихся стараниями добросердечных и благородных людей. Цивилизованный мир все нетерпимее относится к страданиям и несправедливости! Свет филантропии становится все ярче!
На что Августус Муир с негодованием ответил:
— Вместо того чтобы радоваться, надо сожалеть, что сердца людей нашего прекрасного королевства смягчаются! Жизнь у моряков тяжелая, это факт, и бесполезно лить слезы по этому поводу. Отнеситесь к ним ласково, и на наших кораблях останутся лишь одни бабы. Англия живет за счет внешней торговли и только лишь за счет внешней торговли, а значит, жизнь ей дают наши моряки. Ваша филантропия уничтожит процветание!
Суровость Муира никого не удивила. Весь Лондон знал, что богатый немец превратился в жестокого мизантропа.
Однажды вечером, как обычно, Филипп был на своем посту перед дворцом на Родерик-Парк. Он стал свидетелем того, как после заседания Королевского совета под председательством Валпола во дворец вернулась карета.
Филипп увидел, как карета скрылась за большими воротами, и спрыгнул с дерева, намереваясь вернуться во Флит.
Но тут он неожиданно увидел молодого мужчину.
Клеменса Муира.
Сына Августуса. Филипп неоднократно видел его вместе с патриархом. Внешне Клеменс был очень похож на отца: уже отяжелевший, он был тоже слишком «немцем», по мнению англичан.
Клеменс был преемником Августуса на посту главы Фактории Муира.
Рядом стояли два стражника.
Испуганный Филипп отступил назад.
Клеменс представился.
Филипп поздоровался:
— Я…
— Мой отец догадывается, кто вы, — прервал Филиппа Клеменс. — Он также знает, что вы за ним наблюдаете вот уже несколько недель.
Филипп не смог скрыть своего удивления. Ничто не говорило о том, что его наблюдательный пост был замечен.
— Он соизволил дать вам время, полагая, что вы оставите его в покое. Сегодня он послал меня сказать вам, что, если вы по-прежнему будете за ним следить, если вы еще хотя бы раз сюда вернетесь, он прикажет бросить вас в Темзу! Что касается меня, то я прослежу, чтобы вы там простились с жизнью. Моя семья не желает иметь дела с выродком!
