«О Боже! Джереми… Джереми… Единственный, кто знал. Единственный, кто понимал. Единственный, кто любил меня».
Следующие несколько дней Морган провел в лагере, забыв о свой миссии и думая только о том, как выходить брата.
Перед глазами Ричарда разворачивались картины, возникали образы; обрывки воспоминаний едва проступали за кружащимся снегом, который начался в ту самую ночь и не прекращался три дня, не позволяя покинуть маленький лагерь.
Морган, призывающий брата поесть хоть немного и отдающий свою порцию Джереми…
Джереми, еще больной, но пытающийся улыбаться, шутить, сжимающий руку Ричарда, когда побежденный усталостью Морган лег спать на грязном полу, подстелив под себя походное одеяло…
Сам Ричард, преданный, озабоченный друг, пытающийся скрыть горе и обуревающие его страхи: страх потерять своего возлюбленного Джереми, леденящий душу ужас разоблачения, страх увидеть отвращение Моргана…
Морган не поймет.
Только не Морган.
Не этот человек, которого Ричард боготворил с первого дня, когда они встретились, еще в школе; его новый друг был полной противоположностью отцу Ричарда, и при этом он был вдвое — нет, втрое более мужественным, чем его отец. Не грубый, но сильный. Не жестокий, но честный и справедливый. Не вульгарный, тупой и злой, но воплощение всего того, к чему стремился Ричард, зная, что никогда не сможет стать таким, как его друг.
Не Морган, который звал его с собой, когда ходил к девкам, — и, любя его, желая быть таким, как он, Ричард шел.
Не Морган, ради которого Ричард изо всех сил старался быть таким же, как все.
Не Морган, которого Ричард любил слишком сильно, чтобы обнаружить эту любовь, это желание.
Он не поймет.
Он отвернется с недоверием и отвращением.
Только Джереми понял. С самого начала. Даже до того, как Ричард узнал, что этот красивый, чистый и простодушный молодой человек был братом Моргана Блейкли. С Джереми он наконец почувствовал себя гармоничным, нераздвоенным — нормальным.
О Боже! Джереми! Не умирай. Не умирай.
Кошмар крепко держал Ричарда и не собирался его отпускать.
Сцена снова переменилась. Ричард и Морган стоят возле палатки. Снег наконец прекратился, опять выглянуло солнце.
— Джереми намного лучше, но перевозить его еще рано, Дикон; к тому же у нас болеет половина солдат, — сказал Морган. — Я не брошу Джереми. Но дальнейшее промедление может расстроить все дело. Голландцы могут отступить, тогда Наполеон двинет свои войска. Ты должен поехать вместо меня. Сегодня ночью. Поезжай прямо в ставку Веллингтона и оттуда пришлешь нам помощь. Пора и тебе вкусить восторг победы, мой дорогой друг, и заработать себе немного славы, выполняя последнюю миссию Единорога. Итак, возьми это.
Ричард ощутил в руке гладкий клеенчатый пакет, содержавший бесценное письмо Моргана, его рекомендации, тщательно обдуманные планы завершающего удара по Наполеону.
— Нет, нет, поезжай ты. Я останусь.
«Я останусь. Я останусь. Не заставляй меня покидать тебя… покидать Джереми. Как я могу покинуть кого-либо из вас? Вы — все, что у меня есть! Ты не знаешь, Морган. Ты не знаешь!»
— Морган! — Ричард сел в постели, прижав руки ко рту, с глазами, мокрыми от слез. — Ах, Господи, — простонал он, оглядывая темную спальню, ощущая себя совершенно разбитым. — О Боже, Морган. Ты должен оставить свою затею. Ты должен забыть. Я и так уже мертвец. Ты не можешь мне навредить. Что ты задумал? Что ты задумал?
— Думаю, нам следует устроить прием. — Морган обвел взглядом гостиную, всматриваясь в лица обитателей дома на Портмэн-сквер. Его когорта, его соратники в борьбе. Его не слишком верные союзники. Случалось ли какому-нибудь генералу командовать таким сбродом, таким неуправляемым отрядом?
Сначала он посмотрел на своего отца, становившегося со временем все более нервозным, проводившего почти все время в молитвах и все сильнее сомневающегося в плане Моргана.
Он посмотрел на Ферди, ставшего небольшой сенсацией сезона после вечера у леди Уотерстоун; заранее подготовленные импровизации карлика обличали бесчеловечность общества, пороки человеческой натуры и, к сожалению, превратились в простую графоманию. Ферди стремился поскорее покончить с планом Моргана, чтобы заняться наконец сэром Джозефом, своим проклятым, отвергнувшим сына отцом. Морган был в этом уверен, ибо слушал очень внимательно стихи Ферди, особенно с тех пор, как карлик снова начал импровизировать. Ферди со своей персональной вендеттой становился почти бесполезным для Моргана.
Что касается мисс Твиттингдон, то она начала проявлять некоторое беспокойство в связи с возможностью встречи со своим братом, инфернальным Лоуренсом, который на прошлой неделе неожиданно прибыл в столицу вместе с женой и дочерью. Мисс Твиттингдон отказалась бывать в обществе с тех пор, как прочитала в газете о приезде Лоуренса; этот непредусмотренный бунт весьма ограничил возможности Каролины появляться на людях и, соответственно, возможности Моргана.
Наконец он сконцентрировал внимание на Каролине, своей жене и самом ненадежном из помощников. Он увидел, что ногти на ее руках снова искусаны. Морган знал, что виноват в этом он. Он знал, что она несчастна, в смятении, даже когда беспрекословно выполняет его указания, выезжая с Ричардом Уилбертоном и рассказывая ему басни, сочиненные Морганом.
Она выглядела измученной и печальной.
— Что за прием, Морган? — спросил герцог, возвращая Моргана к реальности.
Ему, конечно, не следовало думать о Каролине, о ее прогулках с Ричардом, о том, что виконт ей нравится, и что она сближается с человеком, которого он собирается уничтожить, — и отдаляется от него, Моргана. Не забыла ли Каролина, что она — его жена? Или ее любовь испарилась из-за его пренебрежения, из-за того, что он одержим этой проклятой местью?
Морган сел на диван рядом с Каролиной, но он был более отстранен и далек от нее, чем когда-либо со времени их первой встречи.
— Я подумал о небольшой семейной вечеринке. Это будет то, что надо, — проговорил он наконец, по очереди вглядываясь в их лица….
Все они выглядели как лакеи в прихожей герцога; они принимали пальто и перчатки у посетителей, которые проходили дальше, в сияющий огнями танцевальный зал.
Но они не были лакеями, эти странно одетые люди в атласных ливреях всех цветов радуги; на головах у них были напудренные парики. С ними были женщины, очень милые женщины с мушками на щеках в форме звездочек, полумесяцев и даже роз; их высокие прически тоже были напудрены, а платья из тафты шуршали при ходьбе.
Многие из гостей, мужчин и женщин, были в масках, их глаза блестели в прорезях; они смеялись, разговаривали и танцевали.
