— За освобожденный труд, — произнес Мур, салютуя Юнгеру бокалом.
— За это и я выпью. — Поэт наклонился вперед и набрал на клавиатуре миксера собственную комбинацию букв и цифр.
Бармен фыркнул. Мур и Юнгер чокнулись и выпили.
— Они… — палец Юнгера описал дугу, — обвиняют нас, будто мы совершенно не интересуемся тем, что происходит вне Круга.
— Ну что ж, я нахожу это справедливым.
— Я тоже, но обвинение можно дополнить. Нам точно так же наплевать и друг на друга. Если честно, много ли у вас знакомых в Кругу?
— Могу по пальцам пересчитать.
— Я уж не спрашиваю, с кем из них вы на «ты».
— Что ж тут странного? Мы много путешествуем, к тому же перед нами — вечность. А у вас много друзей?
— Одного я только что прикончил, — проворчал поэт и потянулся к миксеру. — А сейчас смешаю себе другого.
Мур не был расположен ни к веселью, ни к унынию. К какому из этих состояний может привести общение с Юнгером, он не знал, но после злополучного Бала в «Сундуке Дэви Джонса»[24] он жил, будто в мыльном пузыре, и ему не хотелось, чтобы в его сторону направляли острые предметы.
— Никто вас не неволит, — холодно произнес Мур. — Если Круг вам не нравится, уходите.
Юнгер погрозил ему пальцем.
— Ты плохой tovarisch. Забываешь, что иногда человеку необходимо поплакаться в жилетку бармену или собутыльнику. Впрочем, ты прав — сейчас не те времена. С тех пор как появились никелированные «барматы», — да будут прокляты их экзотические глаза и коктейли, смешанные «по науке»! — некому стало излить душу.
Заказав «бармату» три коктейля, он выстроил бокалы на блестящей темной поверхности стойки.
— Испробуй! Отпей из каждого бокала! Спорим, ты не отличишь их друг от друга без карты вин.
— На «барматы» вполне можно положиться, — возразил Мур.
— Положиться? Можно, черт бы их побрал, если ты имеешь в виду увеличение числа неврастеников. Лучше их с этой работой никто не справится. Знаешь, когда-то за кружкой пива человек мог выговориться… Твои надежные миксеры-автоматы лишили его этой возможности. А что мы получили взамен? Клуб болтливых извращенцев, помешанных на переменах? О, видели бы нас завсегдатаи «Русалки» или «Кровожадного Льва»! — вскричал Юнгер с фальшивым гневом в голосе. — Все-таки какими баловнями судьбы были Марло и его приятели!
Он печально вздохнул и заключил:
— Да, выпивка тоже не та, что прежде.
Международный язык его отрыжки заставил бармена отвернуться, но Мур успел заметить брезгливую гримасу на его лице.
— Повторяю, — сказал Мур, — если вам здесь не нравится, уходите. Почему бы вам не открыть собственный бар, без автоматов? Думаю, он бы пользовался успехом.
— Пошел ты… не скажу куда. — Поэт уставился в пустоту. — Впрочем, я, может быть, так и сделаю. Открою бар с настоящими официантами…
Мур повернулся к нему спиной и стал смотреть на Леоту, танцующую с Корловым. Он был счастлив.
— Люди вступают в Круг по разным причинам, — бормотал Юнгер, — но главная из них — эксгибиционизм. Невозможно устоять перед призраком бессмертия, который манит тебя из-за кулис на сцену. С каждым годом людям все труднее привлекать к себе внимание. В науке это почти невозможно. В девятнадцатом и двадцатом веках удавалось прославиться отдельным ученым, а сейчас — только коллективам. Искусство настолько демократизировалось, что сошло на нет. А куда, спрашивается, исчезли его ценители? Я уж не говорю о простых зрителях… Так что нам остался только Круг, — продолжал он. — Взять хотя бы нашу Спящую Красавицу, которая отплясывает с Корловым…
— Что?
— Извини, не хотел тебя разбудить. Я говорю, если бы мисс Мэйсон хотела привлечь к себе внимание, ей следовало бы заняться стриптизом. Вот она и вступила в Крут. Это даже лучше, чем быть кинозвездой, по крайней мере не надо вкалывать…
— Стриптизом?
— Разновидность фольклора. Раздевание под музыку.
— А, припоминаю.
— Оно тоже давно в прошлом, — вздохнул Юнгер. — И поскольку мне не нравится, как одеваются и раздеваются современные женщины, меня не оставляет чувство, будто со старым миром от нас ушло что-то светлое и хрупкое.
— Не правда ли, она очаровательна?
— Бесспорно.
Потом они гуляли по холодной ночной Москве. Муру не хотелось покидать теплый дворец, но он изрядно выпил и легко согласился на уговоры Юнгера. Кроме того, он опасался, что этот болтун, едва стоящий на ногах, провалится в канализационный люк, опоздает к отлету ракетоплана или вернется побитый.
Они брели по ярко освещенным проспектам и темным переулкам, пока не вышли на площадь, к огромному полуразвалившемуся монументу. Поэт сломал на ближайшем кусте веточку и метнул ее в стену.
— Бедняга, — пробормотал он.
— Кто?
— Парень, который там лежит.
— Кто он?
Юнгер свесил голову набок.
— Неужели не знаешь?
— Увы, мое образование оставляет желать лучшего, особенно в области истории. Древний период я мало-мальски…
Юнгер ткнул в сторону мавзолея большим пальцем.
— Здесь лежит благородный Макбет. Король, предательски убивший своего предшественника, благородного Дункана. И многих других. Сев на трон, он обещал подданным, что будет милостив к ним, но славянский темперамент — явление загадочное. Прославился наш герой в основном благодаря своим красивым речам, которые переводил поэт Пастернак. Но их давно уже никто не читает.
Юнгер снова вздохнул и уселся на ступеньку. Мур сел рядом. Он слишком замерз, чтобы обижаться на высокомерный тон подвыпившего поэта.
— В прошлом народы воевали между собой, — сказал Юнгер.
— Знаю, — кивнул Мур. От холода у него ныли пальцы. — Когда-то этот город был сожжен Наполеоном.
Юнгер поправил шляпу. Мур обвел взглядом горизонт, изломанный очертаниями причудливых зданий. Тут — ярко освещенная, строго конструктивная пирамида учреждения, устремленная в заоблачную высь (вот они, последние достижения плановой экономики); там — аквариум с черными зеркалами стен, который днем превратится в агентство с опытным, четко и слаженно действующим персоналом; а по другую сторону площади — ее юность, полностью воскрешенная сумраком: блестящие луковицы куполов, нацелившие острия перьев в небо, где среди звезд сверкают бортовые огни летательных аппаратов.
Мур подул на пальцы и сунул руки в карманы.
— Да, народы воевали между собой, — повторил Юнгер. — Гремела канонада, лилась кровь, гибли люди. Но мы пережили эти времена, и вот наконец наступил долгожданный мир. Однако заметили мы это далеко не сразу. Мы и сейчас не можем понять, как это удалось. Слишком уж долго, видимо, мы откладывали мир на потом, забывая о нем, думая совсем о других вещах. Теперь нам не с кем сражаться — все победили, и все пожинают плоды победы. Благо этих плодов хватает на всех. Их даже больше чем достаточно, и каждый день появляются новые, все совершеннее, все изысканнее. Кажется, вещи поглощают умы своих создателей…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
