Еще одна спасенная душа! Я ликовала и мечтала о полной победе над еретиками. Однако же я и представить себе не могла, какая буря разразится над головой несчастной Анны. Ее муж лорд Ньюпорт был человеком весьма неглупым, но и весьма вспыльчивым. И это немудрено, ибо нравом он пошел в свою мать, Пенелопу Рич (дочь Летиции Ноллис, графини Лестер), о которой даже спустя много лет после ее смерти говорили как о женщине с сильным характером и непреклонной волей; уверяют, что мало кто смел ей противиться. Лорд Ньюпорт был незаконнорожденным (подозревали, что отцом его был Карл Блаунт, граф Девонширский), но это обстоятельство отнюдь не мешало его карьере. Он командовал всей королевской артиллерией и, по слухам, извлекал из своего поста немалую выгоду. Разумеется, такой человек не мог равнодушно отнестись к своеволию жены. Он немедленно явился к Карлу и, едва сдерживая ярость, рассказал ему обо всем.
Король пытался как-то утешить его, но Ньюпорт не мог успокоиться и не слушал никаких увещеваний. Разумеется, он не осмеливался прямо обвинять меня, однако намекнул, что во дворце есть небольшой кружок, члены которого своими действиями способствуют проникновению в страну католической веры. В частности, он назвал имена моих ближайших друзей Уолтера Монтегю и сэра Тобиаса Мэтью.
– Ваше Величество, – говорил он, – я молю вас выслать за пределы Англии этих людей, ибо они – истинные виновники перемены, случившейся с моей женой.
Карл весьма сочувствовал Ньюпорту, однако понимал, что я очень рада обрести в леди Анне свою соратницу. Он, конечно, знал, что Монтегю – ревностный католик, но не стал наказывать его, ибо не желал расстраивать меня.
Лорд же Ньюпорт, поняв, что король не будет предпринимать против «идолопоклонников» никаких шагов, отправился к архиепископу Лоду и прямо, без обиняков, сказал ему, что Карл находится под влиянием своей жены и не слушает никого, кроме нее.
Архиепископ Кентерберийский был куда лучше меня осведомлен о растущем в стране недовольстве и вдобавок отлично знал, что очень и очень многие считают его тайным католиком. Именно поэтому он решил сделать то, чего я никогда не простила ему. Он выступил на церковном совете и заявил, что после появления в Англии папских легатов Панзани и Конна в Лондоне увеличилось количество католиков. Еще он сказал, что идолопоклонникам не место в стране истинной веры, и предложил незамедлительно привлечь к суду двух ревностных католиков – Уолтера Монтегю и Тобиаса Мэтью.
Услышав об этом, я очень разгневалась и не посчитала нужным скрывать свой гнев от Карла. Мой бедный супруг не знал, как ему поступить. С одной стороны, он понимал, что лорд Ньюпорт и архиепископ не отступятся от своего и будут настаивать на расследовании, а с другой – ему очень не хотелось огорчать меня.
Лишь тогда я поняла, какое влияние приобрела я в королевстве. Ко мне больше не относились как к легкомысленной женщине, любившей наряды и увеселения, но как к одному из монарших министров.
Мне передали, что Лод сказал Томасу Уэнтворту,[47] любимцу короля, недавно вернувшемуся в Лондон из Ирландии:
– Я сейчас точно зерно, очутившееся между двух жерновов, и я молю Бога вразумить меня и наставить на путь истинный.
Джордж, пришедший ко мне, дабы поведать в подробностях о случившемся на совете, был очень взволнован. Таким я его еще никогда не видела.
– По-моему, – сказал он, – мы проявили излишнюю торопливость. Лод предложил закрыть в Англии все католические храмы, не исключая и нашего в Сомерсет-Хаусе. Его речь встретила всеобщее одобрение.
– Но я никогда не позволю сделать этого! – вскричала я.
– Прошу вас быть осмотрительной, – проговорил Джордж. – Иначе вы вообще можете все погубить.
– Не беспокойтесь, – отвечала я. – Мы спасали уже много человеческих душ, и этого у нас никто не отнимет. Я прекрасно знаю Карла. Он никогда не согласится совершить что-нибудь такое, что огорчило бы меня.
Когда Карл явился в мои покои, вид у него был очень удрученный.
– Лод призывает закрыть все католические церкви, – сказал он.
– Что?! – воскликнула я. – Да это же не священнослужитель, а чудовище! Прикажите ему убраться вон из Лондона. Пускай торгует сукном, как и его отец!
– Но Лод – архиепископ Кентерберийский, – заметил мне на это Карл.
– Господи, но ведь ему так всегда нравились пышные церковные церемонии! Я знаю наверняка, что он ненавидит пуритан не меньше, чем мы с вами!
– Он протестант, дорогая моя.
– Нет, нет, я не позволю ему закрыть католические храмы во всей стране! Тем более – мою церковь! К тому же вы мне обещали, Карл… Обещали… Пускай пощадят хотя бы мой храм!
Муж привлек меня к себе и сказал, что Сомерсет-Хаус трогать не будут.
– Но, – тут же добавил он, – все прочие католические храмы вот-вот закроют.
Резкое выступление архиепископа Лода против «идолопоклонников», как ни странно, вовсе не прибавило ему любви простонародья. Удивительно, до чего же плохо и презрительно относятся люди низкого звания к тем, кто вышел из их же среды и сумел достичь высокого положения. Лода едва ли не в глаза называли двуличным и обвиняли во лжи. Уверяли, будто он в душе всегда был католиком, а зачастую сравнивали его поведение с поведением моим и Джорджа Конна – мы, мол, хотя бы не скрываем своей принадлежности к католической церкви, а он пытается обмануть английский народ, лишь для вида порицая папизм.
Более всего, однако, страдал мой муж. Боясь обидеть меня, он не предпринимал никаких шагов и попросту бездействовал. Но в конце концов его вынудили издать суровый вердикт, осуждающий католицизм. Впрочем, Карл остался верен себе и постарался дать понять приверженцам римской церкви, что они могут ничего не опасаться.
Я была счастлива тем, что Карл сумел, как мне казалось, найти достойный выход из сложившегося положения, но мой муж был печален, ибо лучше меня понимал, какие тучи сгущаются над его головой.
Из Франции пришло письмо от моей матери. Оно было печальным и пугающим. Моя матушка окончательно поссорилась с Ришелье, и он совершенно удалил ее от государственных дел.
Я не могла понять, как такое возможно. Я прекрасно помнила, что во время моего отрочества королева Франции крепко держала в руках бразды правления страной. И теперь я очень беспокоилась за нее.
– Ришелье! – говорила я Карлу. – Да кто он такой? Как смеет этот кардинал единолично распоряжаться судьбами моей родины?!
И тут Карл произнес слова, которые, как показало время, были пророческими, хотя в тот момент прозвучали весьма странно. Просто поглядев на меня, король промолвил:
