на крыльцо университета, быстро спускаюсь по ступенькам. Поднимаю ворот пальто, прячась от холодного сырого ветра, и бегу в сторону белого “мерседеса”, который приветливо подмигивает мне фарами.
– Привет, Кнопка, – Никита тянется ко мне и оставляет быстрый поцелуй на успевших замерзнуть губах. – Холодная, капец. Шапка где?
– Привет, ревнивец. Не хочешь повторить мне то, что написал в сообщении? – невинно хлопаю ресницами, демонстрируя ему свою шапку, зажатую в кулаке.
В салоне тепло и неожиданно пахнет розами. Оглядываюсь в поисках источника аромата и замечаю букет кроваво-красных красавиц на заднем сиденье. Перехватив мой взгляд, Никита лениво улыбается, откидываясь на подголовник.
– Насчёт чего? Что-то не припоминаю, что я там писал, – пожимает плечами Волков, выкручивая руль.
Машина выезжает на проспект, и мы встраиваемся в медленно движущийся в сторону центра поток автомобилей.
– Если не вспомнишь, будешь всë-таки спать сегодня на диване.
– Это жестоко.
– Такова жизнь. А куда мы едем?
– В ЗАГС, Кнопка. Наши документы готовы. Теперь ты официально моя. Ты знаешь, что я мечтал об этом с первого класса?
Сердце дёргается и делает кульбит в груди. И я улыбаюсь. Улыбаюсь, как никогда, чувствуя, что начинают болеть щёки.
– Ты чего такая довольная?
– Просто я счастлива.
– Я тоже, любимая. Я тоже, – улыбаясь, произносит Никита, беря меня за руку и переплетая наши пальцы.
23.Глава
Никита
– Покажи мне ещё раз фотографию, – просит мама, садясь повыше в кровати.
Она выглядит немного лучше, чем обычно, если это вообще возможно в её случае. По крайней мере, дозу обезболивающих ей снизили в несколько раз. Врачи сказали отцу, что шанс на выздоровление есть всегда, однако мы все равно не расслабляемся. У неё уже бывали кратковременные улучшения, которые вселяли в нас надежду, а потом всё возвращалось обратно и становилось хуже. Мама продолжает проходить курс химии, а мы с Аллой по очереди или вместе навещаем её через день.
Открываю снимок дочери на экране и протягиваю телефон матери. Она пристально разглядывает фотографию малышки и осторожно касается её дрожащими пальцами.
– Красивая… на тебя похожа, только волосы… – шмыгает носом и поднимает на меня впалые болезненные глаза.
– Волосы Полинки, ага. Полина говорит, скорее всего, они потемнеют со временем, но мне нравятся и так, – пожимаю плечами.
Моя дочь идеальна. Самый красивый ребенок на планете Земля, не знаю, как так получилось. Другие дети не вызывают во мне столько бурных чувств, хотя теперь я провожу с мелкотой много времени, потому что Алиса любит тусоваться со сверстниками, даже если они и не берут её в свои игры. А я люблю проводить время вместе с ней, ведь мы так много пропустили.
Люблю проводить время с ними обеими. Своей женщиной и своей дочерью. Все выходные мы можем провести лишь втроём, и нам никого больше не нужно.
Полина понемногу обустраивает дом, всё смелее меняя что-то по своему вкусу. Меня уже почти не спрашивает и не дёргает по поводу моего мнения о шторах серого цвета или о жёлтом ковре в детскую. Наш дом – это её место силы. У неё никогда не было ничего своего, а теперь – есть. И будет ещё больше, потому что я дам ей всё, что она захочет.
– Как у те… вас дела? – запинаясь спрашивает мама, опускает руки с телефоном на одеяло и жалобно смотрит мне в глаза.
Не отвожу свои, рассматривая её бледное, с впалыми щеками лицо. Её голова замотана новым цветастым платком, который в прошлые выходные привезла сестра. Моя мать лысая. Полностью. У неё даже брови все выпали. Я вижу её в таком состоянии не первый день и по идее должен привыкнуть, но чёрта с два! Можно ли привыкнуть к тому, что твой родной человек каждый день угасает?
Злость, которая кипела во мне в первые дни после новости о том, что она сделала и как поступила с Кнопкой, притупилась. Я не могу требовать у неё ответа за содеянное. Всё, что я ни скажу, – пустой звук. Просто слова, которые не могут изменить прошлого, но могут навредить настоящему. Она моя мать… что бы она ни сделала.
Лишив меня дочери и разлучив с Полиной, мать наказала саму себя. Потому что я смог всё вернуть. Исправить. Собрать осколки разбитого сердца своей женщины и соединить их заново. Я до сих пор заглаживаю свою вину за то, что меня не было рядом долгих два года. И у неё, и у Алисы.
– У нас всё нормально. Нашли няню. Пока она приходит, когда дома кто-то есть. Знакомятся. Привыкают. Лиска к ней тянется сама, ей интересно. Так-то она у нас после больницы немного шуганый зверёк, – хмурюсь, вспоминая крики дочери, капельницы, её заплаканное и испуганное лицо.
От этих воспоминаний меня каждый раз как холодной водой окатывает. Дыхание сбивается и внутри всё сжимается. Хочется взять телефон и набрать Полину, узнать, как у них дела. Сегодня суббота, и они с Лисëнком пошли на детскую площадку, я должен подъехать к ним сразу после больницы.
Я больше не настаиваю на их встрече с моей матерью, которая знала, оказывается, всё это время о моём ребенке, но трусливо боялась в этом признаться. Знала и ничего не сделала. Ничего. Просто жила с этим знанием и жила бы ещё неизвестно сколько, не желая копаться в грязном белье нашей семьи, если бы пару месяцев назад мы не встретили в больнице Полину.
– Есть неплохой частный сад у нас в поселке. Там берут малышей, – несмело говорит мама, трогая кончиками пальцев телефон.
Я понимаю, к чему она клонит. Скоро выписка, и отец отвезет её в их семейный дом, который находится в частном поселке. Мы все по тем или иным причинам сбежали оттуда. Алла и отец живут в городе. Мы с Полиной тоже. Мать будет там одна, ей наймут сиделку, и будет приходить медсестра. Но всё же большую часть времени она будет одна.
– Мы живём не там, мама, – произношу устало, откидываясь на спинку стула.
Утром я бегал, а потом была
