Не находя себе места, Рудимов бесцельно побродил по городку и спустился в землянку летчиков первой эскадрильи. Вошел так тихо, что летчики не заметили его прихода. Сбившись в стайку, они молча сидели в углу за столом. Лишь Малыш лежал на койке у дверей и, уткнувшись в подушку, чтобы никто не слышал, всхлипывал. Постояв у порога, комдив неслышно ушел.
Рудимов твердо решил добиваться снятия Атлантова с должности комполка и отправить с понижением в другую часть. Посоветовался с комиссаром Гаем — тот был такого же мнения, но оговорился: надо написать обоснованное донесение в штаб ВВС. Устного доклада недостаточно. Приложить даже схему боя, указать время, место. Рудимов не согласился: «Не буду писать. Доложу, как было» — и утром, несмотря на непогоду, сел на УТ-2 и улетел в штаб ВВС.
Первым встретил его Гарнаев, удивился, какое неотложное дело пригнало в такую непогодь. Рудимов рассказал. «Красный черт» вскипел:
— Да его, стерву, судить надо! Пошли к командующему.
Тот внимательно выслушал и не согласился:
— Судить не будем. Переведем в другой полк.
— Нельзя его в другой полк, товарищ генерал, — взмолился Рудимов. — Эскадрилью и то опасно доверять.
— А я бы его судил, — положил на подлокотник кресла жилистый, со вспухшими венами кулак Гарнаев.
Командующий задышал тяжело, побагровел, переводя взгляд с Рудимова на своего заместителя:
— Я вас не понимаю обоих. Вы же его выдвигали, а теперь — под трибунал. Нет, мы сначала вас накажем…
— Я готов, товарищ командующий, понести любое наказание, — выставил острый кадык Гарнаев, — но против перевода Атлантова на командную должность возражаю.
— Вы можете возражать, но обязаны и отвечать, — уже более хладнокровно напомнил командующий.
Атлантова сняли с должности командира полка, но в полку оставили — начальником штаба. Корнея Ивановича назначили начштаба дивизии. Командиром полка вместо Атлантова стал Злыгарев, командир третьей эскадрильи, темнокожий, морщинистый, будто пропеченный на солнце, — один из тех, как заметил когда-то Кузьма Шеремет, кто быстро стареет, но долго живет.
После ужина в комдивовской землянке сумерничали давние собеседники — комиссар Гай, ставший начальником политотдела дивизии, Сухорябов и Рудимов. Корней Иванович сверлил зрачками Гая:
— Вот ты, Серафим, комиссар, человек начитанный, грамотный, можешь растолковать мне кое-что. Человечество имеет такую громадную вотчину — землю-матушку. Все она тебе готова дать — и пищу, и одежду, и машину, и рыбалку, и любовь. Живи, дурак, наслаждайся. На всех хватит. Ан нет. Он, этот дурак, понастроил тюрем, изобрел бомбу — и все против такого же, как он. А тот против него.
Гай терпеливо выслушал Сухорябова и ответил так, как, видимо, не ожидал его собеседник:
— Твои суждения, Корней Иванович, на уровне младенческих. Не обижайся только. О всем человечестве ты судишь как об одном человеке. А ведь нас три миллиарда с хвостиком. Так вот, среди этих трех миллиардов есть такие, которым мало всего того, что ты перечислил. Алчность, алчность, Корней, губит человека. А вот как ее искоренить? Беседы не всегда достигают цели, и тогда начинают говорить пушки.
Разговор прервал стук в дверь. С докладом о возвращении из командировки вошел Таиров. Когда капитан стал рассказывать о полученных на заводе новых самолетах Як-9ДД, в душе Рудимова все перевернулось.
— Легкие, маневренные, — расписывал Таиров. — Скорость около семисот. Тридцатисемимиллиметровые пушки. «Плюнешь» — мало не будет. А главное — дальность. Две тыщи километров можно без посадки лететь. Толковали мы с двумя пилотами тамошними. На этих самых «яках» они перемахнули через Румынию, Болгарию и Югославию. Сели в Италии, в освобожденном союзниками порту Бари. Летели, черти, среди бела дня, на глазах у фрицев, и те ничего не могли с ними сделать…
— Ну вот что, Таиров, один из пригнанных «яков» считайте моим, — возбужденно захромал Рудимов по зыбким половицам землянки. — Свой пятибачный Ла-5 передам Злыгареву. Он тоже хороший, но хочется на этом поразмять косточки.
— Смотри, Степан Осипович, чтобы костям хуже не стало, — попытался Гай охладить пыл молодого комдива.
— Трус в карты не играет, — вызывающе вскинул черную голову Рудимов.
КУРСКИЕ ПРОМЕТЕИ
— Хотелось бы на Берлин взглянуть.
— Полетим поэскадрильно.
— Какая полетит первой?
— Ну, конечно, рудимовская…
Рудимовская дивизия, некогда последней оставившая севастопольское небо, теперь первой возвращалась в Крым. Морские авиаполки вновь занимали старые аэродромы. Немцы были зажаты на херсонесском «пятачке». Сброшенные в море, они спешно грузились на транспорты и брали курс к турецким берегам. На переходе их топила морская авиация.
По-прежнему летчики Рудимова взаимодействовали с пикировщиками. Как и тогда под Новороссийском, истребители пикировали вслед за бомбардировщиками. Но теперь каждая пара прикрытия отвечала за сохранность своего звена тяжелых машин от взлета до посадки. Эти свои знали друг друга еще на земле, и нередко, обедая в одной столовой, пикировщики чокались с истребителями стаканами с компотом:
— Пьем, хлопцы, за второй этаж, то есть за прикрытие.
Те пили за первый этаж и наказывали:
— Только не очень мотайтесь там, внизу, а то наш домик развалится.
В один день Рудимов получил три письма — от жены, от стариков Даждиевых и от Лильки. Вместе с письмом Тамара прислала портрет сына и обведенную карандашом на чистом листе короткопалую детскую пятерню. Долго вертел снимок, вглядывался в разрез глаз, губы, темные завитки волос: на кого больше похож — на него или на Тамару? А смотревший с глянца крупноголовый пацан будто говорил, глядя прямо в глаза: «Ну какие могут быть разговоры, конечно, на тебя, папа». «На меня, сынок, на меня», — Рудимов прижался губами к снимку.
Тамара обижалась, что муж редко пишет, спрашивала, нельзя ли к нему приехать повидаться. «Какая ж ты глупая, Томка, — усмехнулся Степан. — На месте ведь не стоим. Движемся на запад. Приедешь — а мы уже улетели».
Лилька писала, что с трудом добралась в горы к старикам Косты,
«так как никогда в этих местах не бывала, да и здешние люди толком не могут объяснить. Встретили меня хорошо, как свою. Родилась дочь. Назвала Надей. Надежда. Неплохо ведь: Надежда Константиновна. Почти Крупская… Уже большая стала».
Лилька спрашивала о полковых новостях и… тоже собиралась приехать.
Степан разорвал третий конверт.
«Добрый день или вечер, дорогой наш сын Степан, — выводила чья-то аккуратная, явно ученическая рука. — Мы сообщаем, что живы-здоровы, чего и тебе желаем. А еще сообщаем, что приехала к нам дочь Лиля и у нас родилась внучка. Она очень, очень похожа на Косту. Мы очень счастливы. Пропиши нам, сынок, когда ты приедешь к нам. За деньги спасибо. Только себя не обижай и жену свою. Передавай ей поклон, и приезжайте к нам вместе, как только кончится война…»
— Надо будет съездить, — вслух подумал Рудимов.
— С кем разговариваешь? — окликнул с койки проснувшийся комиссар Гай, летавший ночью с Гарнаевым на передовые позиции.
— Да вот с родственниками веду политинформацию, — сказал Степан и подал письмо стариков. Гай прочитал и как бы вспомнил:
— Да, Степан, надо не забыть стариков пригласить — пусть на могилу Косты посмотрят.
— Ну, а как там линия фронта? — Рудимов подсел к комиссару.
Гай нарисовал полную картину передовых позиций. Наступление идет по всему Крыму. Немцы отступают к Севастополю.
13 апреля противник был выбит из Евпатории, 14-го — из Бахчисарая и Судака, а 15-го наша пехота, танки и артиллерия вплотную подошли к внешнему оборонительному обводу Севастополя. При ударе по Судаку Рудимов вылетел во главе сорока двух истребителей, сопровождавших восемьдесят штурмовиков. Такого удара пока не видели ни немцы, ни наши летчики. Было потоплено более десяти транспортов.
Первого мая над аэродромом взметнулась целая стая парашютов. Степан Осипович стоял возле самолета и, запрокинув голову, полусерьезно-полушутя спрашивал старшину Петюренко:
— Наш или немецкий десант?
— Цэ наши, товарищ полковник! — знающе отвечал Петюренко. — Идэ пристрелка дэсанта.
Белые колокола парашютов зарябили на аэродромном поле. Но один, чуточку запоздавший, еще колыхался в воздухе, и его несло прямо на стоянку.
— Не умеет управлять стропами, что ли? — с досадой заметил командир дивизии.
— Ни, товарищ полковник, цэ форс-мастерство, — пояснил Петюренко. — Хоче именно тут примоститься.
И верно, через минуту парашютист удивительно расчетливо опустился рядом с самолетом. Пружинисто коснулся земли, подхватил, намотал на руку стропы и враз погасил купол.
