вместе с Городецким решает закрыть «Цех поэтов». Ахматова провожает его почти до линии фронта и едет в Киев, к матери.
Северянин выступает в Москве с поэзоконцертом, Маяковский в печати называет Северянина не поэтом, а балериной.
Блок проводит предновогодний вечер с Любовью Дельмас и, вернувшись домой, крестит комнату Менделеевой, которая служит сестрой милосердия.
«Бродячая собака» отчисляет часть денег со сборов в пользу военных лазаретов, 31 декабря там собираются встречать 1915 год. Вино, вино, вино – несмотря на сухой закон. Пьяная Глебова-Судейкина вспоминает Всеволода Князева, Кузмин скандалит с поваром, масса знакомых лиц, но многих нет. Поздравляют друг друга с Новым годом, с новым счастьем, надеются, ждут, верят, а из ночи, мрачно очерченной чернью, багровой крови льется и льется струя.
1915
Январь
В газете «Биржевые ведомости» готовятся к выходу «Записки кавалериста», написанные Гумилевым на фронте. Никакой военной патетики, никаких захватывающих приключений, никаких кровавых ужасов – обыкновенные будни войны, где убийства и гибель становятся частью быта.
13 января Гумилева награждают Георгиевским крестом и производят в унтер-офицеры. Он ненадолго возвращается в Петроград, где в его честь устраивают вечер в «Бродячей собаке». Впервые после начала войны в «Собаку» приходит и Анна Ахматова – впрочем, ненадолго. Торжественные речи, стихи, улыбки и аплодисменты – Гумилев чувствует себя героем и ждет лучшего дня своей жизни – дня, когда его кавалерия вступит в Берлин.
«Наверное, всем выдадут парадную форму, и весь огромный город будет как оживший альбом литографий», – думает Гумилев и в конце января снова возвращается на фронт.
Февраль
Друзья! Но если в день убийственный
Падет последний исполин,
Тогда ваш нежный, ваш единственный,
Я поведу вас на Берлин!
Обещает король фиалок Игорь Северянин. Недавно он решил для себя, что «война – войной, а розы – розами». «Быть радостным и молодым, ходить в кино и театры, пить сливки и кушать крем» – в общем, продолжать нормальную привычную жизнь еще не значит быть изменником!
11 февраля Северянин выступает в «Бродячей собаке» вместе с футуристами Каменским и Бурлюком. Судейкин приготовил декорации: задники меняются в зависимости от выступающего поэта. Как обычно, полный зал, все пьяные. Среди зрителей – только что приехавший из Москвы в Петроград Маяковский.
«Можно я сделаю эпатэ?» – спрашивает Маяковский у директора «Собаки» Бориса Пронина и, не дождавшись ответа, выпрыгивает на эстраду. Публика замирает – кто с поднятой рюмкой, кто с недоеденным цыпленком: что-то будет. Маяковский, хищно глядя в зал, начинает эпатировать:
Вам, проживающим за оргией оргию,
имеющим ванную и теплый клозет!
Как вам не стыдно о представленных к Георгию
вычитывать из столбцов газет?!
Знаете ли вы, бездарные, многие,
думающие, нажраться лучше как, —
может быть, сейчас бомбой ноги
выдрало у Петрова поручика?..
Если б он, приведенный на убой,
вдруг увидел, израненный,
как вы измазанной в котлете губой
похотливо напеваете Северянина!
Вам ли, любящим баб да блюда,
жизнь отдавать в угоду?!
Я лучше в баре блядям буду
подавать ананасную воду!
Страшный, невиданный скандал: мужчины вскакивают с мест, свистят и угрожают, женщины плачут и делают вид, что падают в обморок. Маяковский стоит на эстраде и спокойно курит.
– Чем такие мерзкие стихи писать, шел бы на фронт! – кричит изящно наряженная женщина.
– Недавно во Франции один известный писатель выразил желание ехать на фронт. Ему поднесли золотое перо и пожелание: «Останьтесь, ваше перо нужнее родине, чем шпага», – отвечает Маяковский.
– Ваше перо никому не нужно!
– Мадам, не о вас речь, вам перья нужны только на шляпу!
Кто-то смеется. Кто-то продолжает негодовать. Дело к драке. Директор подвала Борис Пронин в панике выходит на сцену и объявляет окончание вечера. На следующее утро газеты выходят с новостью – «Бродячая собака» стала цитаделью зловредного футуризма.
Март
«Бродячая собака» закрыта за торговлю спиртными напитками во время сухого закона. Все!
Апрель
В Дорнахе своя война: антропософы ждут нападения черных оккультистов. Все участники стройки чувствуют себя странно: ощущается чье-то присутствие, слежка, из ниоткуда возникают странные запахи, слышатся звуки.
Андрей Белый сходит с ума: уже несколько месяцев он мучается бессонницей, и даже редкие сны полны ужасных эротических видений. Иногда ему кажется, что Наташа, сестра его жены, – оборотень. Она приходит к нему в сны и творит непотребства, она перевоплощается в отвратительную старуху и следит за ним, она наводит на него морок, она повсюду. Не выдержав, Белый рассказывает обо всем Асе Тургеневой, но Ася только смеется над ним. Белый все больше тоскует по России: там он хотя бы известный писатель, а тут, в Дорнахе, один из сотен, никто, некий Herr Bugaef.
Максимилиан Волошин быстро сбежал из Дорнаха и надеется встретить окончание войны в Париже. Парижанки вводят траур в моду: все в черном. По ночам во тьму погружается сам город: ждут немецких бомбардировок. Волошин отчаянно пытается разобраться в происходящем, читает газеты и понимает, что самое страшное в настоящей войне – ложь.
Меж тем Петроград покоряет ранее никому не известный рязанский поэт-самородок Сергей Есенин. Ему 19 лет, он ходит в крестьянской одежде, говорит «спинжак» вместо «пиджак», поет частушки и читает удивительные стихи. Поэт из народа уже очаровал Блока, Городецкого и даже Зинаиду Гиппиус.
Май
«А сознания у народа ни проблеска нет, – пишет в своем дневнике Зинаида Гиппиус, – то, что говорят ему, к сознанию не ведет. Царь приказывает – они идут, не слыша сопроводительных казенно-патриотических слов. Общество, интеллигенция говорят в унисон, те же и такие же патриотически-казенные слова; т. е. „принявшие войну“, а не „принявшие“ физически молчат, с начала до конца, и считаются „пораженцами“… да, кажется, растерялись бы, испугались бы, дай им вдруг возможность говорить громко. „Вдруг“ нужных слов не найдешь, особенно если привык к молчанию».
Гиппиус волнует вопрос: возможна ли революция в такое время? Она всматривается в «темно-красный туман войны» и понимает: возможно все.
Дай мне горькие годы недуга,
Задыханья, бессонницу, жар,
Отыми и ребенка, и друга,
И таинственный песенный дар —
Так молюсь за Твоей литургией
После стольких томительных дней,
Чтобы туча над темной Россией
Стала облаком в славе лучей.
Пишет Анна Ахматова в мае 1915 года. Гумилев никогда не простит жене этого «отыми и ребенка, и друга»: ей ли не знать, что все сказанное в стихах сбывается?
Июнь
Большое отступление. Сдан Львов и вся Галиция, эвакуирована Варшава. Армия истощена: не хватает снарядов и продовольствия, солдаты измучены физически и морально. За каждый месяц войны Россия теряет убитыми, пленными и ранеными около
