за мясника, весной они ждут первенца. Муж у нее негодящий, но хоть рядом, и то ладно. А теперь и Мара приглядела себе офицера. Он хороший человек. А у тебя какие новости?»
По-видимому, запас бумаги у него был ограничен, поскольку последние фразы были втиснуты кое-как и выглядели обрубленными.
«У Каллеи будет ребенок? Ей же всего пятнадцать! Нет, конечно, многие бедные девушки стараются выйти замуж как можно раньше…» И все равно Тея не могла взять прочитанного в толк. Эти факты, эти слова – они говорили о какой-то другой жизни. Не ее. С Теей ничего подобного никогда не случалось.
– Почему? – спросила она. Должно быть, это какая-то ловушка, уловка, наверняка это тотчас будет у нее отнято. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. – Почему?
– Потому что иногда у меня появляется возможность сделать доброе дело, – ответила Белая. – Я ничего не хочу взамен, Тея. Те трагедии, что со мной приключились, принесли мне и кое-какие дары – например, вдоволь денег. Зачем деньги умирающей старухе? Я могу благословить тебя с такой же легкостью, с какой Орхолам благословил меня. Свет, жизнь и свобода, дитя мое!
Тею словно накрыло волной надвигающегося землетрясения. Надо было защищаться, упереться покрепче…
– Но как вы… Почему сейчас?
– Мы начали заниматься этим делом вскоре после того, как ты прошла вступительные испытания в гвардию. Мы хотим, чтобы все наши люди избирали свой путь по собственной воле. Это не всегда получается, но мы всегда делаем попытку. Это письмо пришло, когда ты была в Ру. Я хотела сразу же переслать его тебе, однако… У нас было много хлопот.
– Так, значит… все это время вы…
– Среди всего прочего, для нас это было дело незначительное, но мы знали, какую важность оно имеет для тебя, Тея.
У Теи пресеклось дыхание. Плакать она будет позже; сейчас она едва могла вздохнуть. Было невозможно поверить в доброту этой умирающей женщины, в стойкость ее отца… А сестры? Жизнь уже отнесла их так далеко, что Тея их почти не различала. Все это добро было сделано людям, которых она, вполне возможно, больше никогда не увидит. В этот момент, исполненный доброты и сочувствия, она вдруг ощутила большее одиночество, чем за все годы тренировок и постыдного воровства, когда она скрывала свое истинное лицо с мастерством, какому их никогда не обучали.
– Аглая не единственная, кто меня шантажировал, – вдруг выпалила Тея. – Есть еще один… гораздо хуже.
И она рассказала им про Мастера Шарпа. Про шпиона и его внезапную гибель, про то, как она сбежала оттуда и как Кип ее увидел, как у нее украли бумаги и как их потом вернули. И, закончив говорить, Тея наконец почувствовала себя свободной. Наконец смогла вздохнуть полной грудью.
Как ни странно, Белая казалась едва ли не моложе и живее, чем когда бы то ни было прежде. В ее глазах вспыхнул боевой огонек.
– Тея, – произнесла она. – Ты смелая девочка?
* * *
Десятью минутами позже командующий Железный Кулак вывел Тею за дверь, сказав, что скоро ее догонит.
Когда дверь закрылась, он повернулся и обратил на Белую скептический взгляд:
– Вы планировали это с самого начала!
– Я надеялась на это.
– Но вы знали об этом другом. Об этом… Мертвом Шарпе.
Не признавая его правоты, Белая ответила уклончиво:
– Доброта порой разбивает цепи, которые не разбить хитростью.
– В этом и есть суть вашего подхода? Доброта и хитрость, сплетенные воедино?
– Разве кадуцей не один из символов Белой? – парировала она.
Потом лукавое выражение исчезло с ее лица.
– Орден Разбитого глаза, подумать только, Харрдун! Претенденты на этот титул встречались и раньше, но у многих ли из претендентов имелись при себе мерцающие плащи? Перед нами редкая возможность.
– Покончить с ними?
– Или вернуть их обратно в стадо. Хотя, скорее всего, ты прав. Ересь – это закусившая удила лошадь, которая не повинуется ничьей руке, пока ее не отхлещут кнутом.
– Странное сравнение, особенно в ваших устах. Я знаю, что вы способны избить человека, но лошадь?
– Лошади редко заслуживают такого обращения.
– Что ж, будем надеяться, что наша узкоплечая кобылка сможет снести тяжесть, которую вы на нее нагрузили. Либо она станет боевой лошадью, либо…
– Либо погибнет, пытаясь стать ею, – хмуро отозвалась Белая. – Я знаю. На тренировках мы теряем и людей, и лошадей. Но разве это причина не тренироваться?
– Сейчас речь не о тренировке!
Белая дернула плечом, словно собираясь возразить, но потом откинулась на спинку своего колесного кресла. Поднесла руку к шее и за цепочку вытащила ключ, который носила спрятанным за вырезом платья.
– Вот ключ от всех запретных разделов библиотеки. Ты ведь за ним пришел, не так ли? Эта встреча стояла в расписании еще прежде, чем девочка вернулась с Большой Яшмы. Расскажи, за чем ты охотишься?
– Так… фантазия. Одно подозрение. Глупость.
– Но если ты что-то найдешь, я ведь узнаю об этом первая?
Командующий взял у нее ключ и спрятал. Это было молчаливое согласие.
– Будь начеку, Харрдун, – сказала Белая. – Моя защита слабеет.
Командующий пошел к двери.
– Харрдун! – окликнула его Белая.
Командующий остановился.
– Твоя гхотра. Ты опять носишь ее.
Командующий хмыкнул.
– Она тебе к лицу, – сказала Белая.
Глава 24
После бури Гэвин заснул, и ему приснился сон – но он знал, что это не сон. Это было воспоминание. Несколько коротких мгновений он пытался бороться. «Нет, только не это! Орхолам, смилуйся, только не…»
Был первый Солнцедень после того, как его избрали Призмой. Он находился в своих покоях на верхушке башни, которая теперь считалась его башней. Полдень миновал, и с утренними и дневными ритуалами было покончено. Ему оставалось только умертвить четыре сотни извлекателей.
В дверь постучали, и вошла его мать. У Гэвина едва хватило времени на то, чтобы вернуться домой, быстренько перекусить и принять ванну. Его комнатная рабыня Шала – женщина в возрасте его матери, которую та прислала взамен его прежней рабыни, очевидно пытаясь сохранить целомудрие своего второго сына до скончания его дней, – выбрила ему грудь, а двое верховных люксиатов, Дейрон Утарксис и Камилеа Маларгос, умастили все его тело маслом и миррой. Это было переживание, которое ему не хотелось бы повторить. Лишь с большим трудом смог он допустить к своему обнаженному телу сестру двоих людей, которых он предал. Умащать полагалось все тело целиком, а когда тебе предоставлен выбор, кому предстоит натирать маслом твой стержень и шарики, то кого ты предпочтешь – дряхлого старика или пожилую женщину, имеющую причины тебя
