Неожиданно конь под ним пошатнулся и дико заржал от страшной боли. Почти одновременно в шею и горло великолепного гнедого скакуна вонзились две стрелы, из пробитой артерии ударил фонтан крови, и животное, содрогаясь в конвульсиях, рухнуло на землю. Бабур едва успел спрыгнуть, чтоб его не придавило и не угодить под копыта бьющегося в агонии животного, но упал и покатился по земле. А когда снова поднялся на ноги, Аламгир по-прежнему оставался зажатым в его руке, но ни кинжала, ни щита не было. Уклоняясь от клинков и копыт, он озирался по сторонам, пытаясь сориентироваться и найти нового коня.
— Повелитель!
Невесть оттуда рядом появился Бабури, с покрытым кровавой коростой лицом и полными отчаяния глазами. Свесившись с седла, он помог Бабуру забраться на своего серого скакуна и сесть у него за спиной.
— К реке! — вскричал молодой эмир.
Теперь оставалась единственная надежда: спасти с поля боя столько людей, сколько удастся, а с врагом сразиться в другой раз.
Размахивая мечом над головой, он озирался по сторонам, крича, чтобы они уводили людей за реку. Вазир-хана по-прежнему нигде видно не было.
В горах таяли снега, так что река была полноводной, вода в ней ледяной, а течение мощным. Лошадь Бабури попыталась плыть, но тяжесть двух всадников оказалась для нее непосильна, и Бабур, поняв это, вложил Аламгир в ножны и соскользнул к конской спины, увернувшись от пытавшегося удержать его Бабури. До противоположного берега оставалась какая-нибудь дюжина локтей, но мощный поток тут же подхватил его и потащил вниз по течению.
— Повелитель!
Бабур узнал голос Вазир-хана, но, находясь в ледяной воде, плещущейся у самых ушей, грозящей захлестнуть его с головой, не имел возможности оглядеться. Потом он ощутил, как в воде в него уткнулось что-то тонкое и твердое, и он, непроизвольно ухватился за этот предмет, на ощупь походивший на древко копья. Когда течение проносило его мимо скального выступа по ту сторону, он засадил конец древка в расщелину между камнями — оно изогнулось, но выдержало. Держась за него и отчаянно дрыгая ногами, Бабур сумел подтянуться к камням и с ободранными, окровавленными руками, почти бездыханный, выбрался на них из воды. Вокруг него падали стрелы. Узбекские лучники выстроились вдоль противоположного берега и осыпали ими бегущего противника: некоторые даже находили в промежутках между выстрелами время для неприличных жестов. Укрывшись за валуном, Бабур осмотрелся и наконец увидел Вазир-хана. Тот еще находился в воде, сидел верхом, но его вороной конь получил несколько стрел в бока и крестец, так что глаза бедного животного закатились от ужаса и боли. Вазир-хан гнал скакуна вперед, но едва одолел половину русла. Не он ли бросил юноше спасшее его копье? Позабыв об опасности, Бабур поднялся из-за камня и выкрикнул имя Вазир-хана. Старый воин вскинул глаза на звук.
И тут он увидел на том берегу лучника, выбравшего себе цель и спустившего тетиву. Стрела с черным оперением взвилась в воздух, словно ястреб, углядевший добычу. Как раз в этот миг Вазир-хан по какой-то причине обернулся, и стрела, вонзившись в подставленное горло, пробила шею насквозь, так что кончик вышел с обратной стороны. Он медленно завалился в сторону и упал в быструю, ревущую реку. Отчаянные крики Бабура понеслись вдогонку его телу, уносимому окрашенным кровью потоком.
Бабур чувствовал себя так же, как в тот день, когда увидел со стены Акши тело отца. Он осел на землю и закрыл глаза.
— Повелитель, нужно убираться отсюда, — послышался голос Бабури. Не дождавшись ответа, юноша встряхнул правителя, потом схватил за плечи и грубым рывком поднял на ноги.
— Пошли… не будь идиотом…
— Вазир-хан… Я должен послать людей на поиски… вдруг его вынесет на берег живым.
— Он мертв. И предоставь покойникам позаботиться о себе самим. Лучшее, что ты можешь сейчас для него сделать, это спасти себя. Он бы хотел именно этого, сам знаешь. Пошли…
— Закрома почти пусты, повелитель, — промолвил, как всегда, дотошный визирь Бабура Касим, сверившись с красной, в кожаном переплете книгой, в которой он с самого начала осады вел учет имеющихся в Самарканде провиантских запасов.
— На какое время хватит еды?
— На пять дней. Можно растянуть на неделю, но это самое большее.
Урезать рацион было некуда: уже сейчас в день приходилось по три чашки зерна на воина, по две на взрослого горожанина и по одной на женщину и ребенка. Люди давно поедали все, что только возможно, — от ворон, которых удавалось подстрелить, до трупов ослов и собак, издохших от голода, если их не успели раньше забить на мясо. На мясо для воинов забили и всех вьючных животных из конюшен правителя, а их драгоценных боевых скакунов кормили древесными листьями и вымоченными опилками, так что состояние их ухудшалось с каждым днем. Скоро придется пустить на убой и их, а без коней у осажденных пропадет последняя возможность добывать хоть какое-то пропитание, с отчаянным риском посылая фуражные отряды за окруженные узбеками стены. Каждый день в течение последних трех месяцев Бабур гадал, не пойдет ли сегодня Шейбани-хан на штурм. А с другой стороны, нужно ли ему это? Он не может не знать, что голод все равно вынудит Бабура сдать город, это лишь вопрос времени. Ему, кажется, доставляет особое удовольствие устраивать под стенами на виду у осажденных пиршества. А то и просто сжигать припасы, захваченные в окрестных селениях, словно говоря:
— У меня этого добра столько, что девать некуда, а вот у вас ничего нет.
Хуже того, три недели назад он захватил троих дезертиров из войска Бабурова, ускользнувших за городские стены, которых приказал сварить живыми в масле, в больших медных котлах, так чтобы было хорошо видно с городских стен. Ну что ж, по крайней мере их вопли послужат предостережением для других возможных дезертиров.
Отпустив Касима, Бабур спустился во двор, где приказал подать коня и вызвал стражу. Он по-прежнему горевал по Вазир-хану, в лице которого потерял не только верного друга, но и мудрого советника, так нужного в столь тяжелое время. А вот Бабури, как и всегда, был среди его свиты. Правда, так исхудал с лица, что стал казаться еще более скуластым. Он хорошо представлял себе реальное положение и всегда был готов говорить начистоту.
Как же нынешний Самарканд отличался от того ликующего города, в котором Бабур в роскошном убранстве восседал под великолепным балдахином на площади Регистан, казалось, затмевая блеском даже легендарные городские купола и дворцы!..
Теперь улица, по которой ехал правитель, была завалена мусором и зловонными нечистотами, возиться с которыми не было ни сил ни желания ни у кого, кроме некоторых несчастных, копошившихся там в тщетной надежде отыскать что-нибудь поесть. Бабури докладывал, что иные отчаявшиеся горожане даже промывают навоз, в надежде найти непереварившиеся зерна, которые можно будет пустить в пищу. Другие варили траву и листья. Повсюду, куда ни кинешь взгляд, Бабур видел осунувшиеся лица и тусклые, запавшие глаза. Если раньше люди радостно приветствовали его, то теперь отворачивались.
