Английский бульдог с умными карими глазами внимательно слушал монолог хозяина, развалившись у самых его ног.
— Хитра, ох, хитра же была покойная, — бормотал Влад, разглядывая в лупу угол комнаты Аркадия Аполлинариевича. — Но и на старуху бывает проруха. Где? Где это может быть?! Она ясно говорила, что в ее любимом уголке. Черта с два догадаешься. Она, видишь ли, весь дом любила и поддерживала порядок даже в чужих комнатах. Упрямая была старуха и властная.
В ярости он стукнул кулаком по столу. Какие-то фотографии смялись, другие веером разлетелись по полу. Выскочил из соседней комнаты перепуганный помощник и принялся их собирать. Собрав же, попытался всунуть Владу в руки, но тот отмахнулся от него как от назойливой мухи и скрылся за дверями.
Когда хозяин вышел, помощник вернулся в гостиную, к своему напарнику. То был Вадим, как раз вернувшийся из города в дурном настроении: что-то у него там не вышло из того, что он планировал.
Из всех людей, живущих в доме, Вадим Григорьевич любил разговаривать только с двумя — с самим Владом, когда тот бывал в хорошем расположении духа и был не прочь побеседовать за бокалом коньяка, и со своим напарником, Валерием.
Валерий проработал на хозяина значительно дольше, чем Вадим, нанявшийся к безумно богатому и прихотливому старику по той только причине, что родное ведомство не могло обеспечить ему, неплохому специалисту, нормальную жизнь. А Влад мог. Причем обеспечить не просто сегодняшний день, но еще и безбедную старость. До старости оставалось не так уж много времени — Вадим уже обнаружил, как беспощадно быстро летит время. Семьи у него не было, да он и не стремился никогда ее заводить; родители уже давно умерли. И временами его охватывала паника — вот еще десять, ну пятнадцать лет, а дальше что? Нищета и болезни?
Когда старый университетский приятель отыскал его и предложил непыльную работенку у вернувшегося умирать на родину эмигранта, который хотел завершить здесь какие-то давние, «доисторические», как выразился Валерий, дела, Вадим Григорьевич не колебался ни минуты. Точнее, все колебания исчезли, когда ему озвучили сумму вознаграждения. Настораживало, правда, слегка, что Валерка, бесшабашный, не слишком деликатный, толстокожий, как носорог, Валерка даже в отсутствие работодателя говорил о нем почтительно, понижая голос и все норовя раскланяться с невидимым шефом — как японский болванчик. Но эмигрант был глубокий старик, «ровесник века», аристократ, подданный Бельгии, а не душегуб какой-нибудь. И служба у него не слишком, может, почетная — на одной чаше весов безоговорочно перевесила прозябание в пыльной конторе за жалкие копейки и полное отсутствие перспектив на будущее — на другой.
Вадим был представлен Владиславу Витольдовичу, и его покорил этот высокий и статный, седой одноглазый мужчина, которому бы никто не дал больше шестидесяти лет. Изысканный, утонченный, ироничный, он оказался блестящим рассказчиком и невероятным собеседником. За короткий срок общения с ним Вадим научился ценить хорошую кухню и вина и получать от них истинное наслаждение; полюбил носить дорогую удобную обувь — чему раньше не придавал значения; а также прослушал столько опер и посмотрел столько спектаклей, сколько не мог и мечтать в предыдущей своей жизни. Словом, на судьбу грех было жаловаться, а потому Вадим довольно спокойно воспринимал редкие вспышки гнева хозяина, полагая их вполне посильной нагрузкой к предложенному благополучию.
Но вот Валерий шефа боялся гораздо сильнее, хотя о причинах этого страха обычно говорить отказывался. Впрочем, Вадим решил попробовать еще раз. Он не терпел недомолвок и тайн, а тут уже около года его вынуждали жить среди загадок и секретов. И играть в шпионские игры. В целом ему нравилось, но хотелось бы знать и подробности.
— Слушай, Валера, ты хоть знаешь, что он имеет к этой покойной? — спросил он у приятеля, предлагая тому высокий бокал красного вина.
Валерка выпил, как показалось Вадиму, не почувствовав вкуса, как воду.
— Кэш какой-то, — ответил он. — Мне по барабану, лишь бы платил исправно, а на это дело пожаловаться нельзя. И вообще не советую лезть в его дела, любопытствовать… Он этого не любит.
— А я вот не могу так просто работать и ничего о своем нанимателе не знать. Любопытство одолевает. Странный какой-то. Не бандит, не головорез, а чуть ли и не хуже. Водитель говорит, он замучился его на кладбище возить. Приедут, Влад цветы положит и над могилой вышагивает, вышагивает, руками машет. Ну, лекцию читает, одно слово. А то сядет и сидит, и — цитирую водителя: «так и тянет подойти, потрогать — может, уже и тапки отбросил. Час может просидеть. А то и все два».
И Вадим легко улыбнулся, демонстрируя Валерию полную готовность в любой момент перевести этот треп в невинную шутку. Так чаще всего и случалось, ибо приятель хозяина обсуждать избегал даже с ним. Впрочем, на сей раз нервы у Валеры явно не выдержали, и он позволил себе чуть больше, чем обычно.
— Это называется — любовь, — пробормотал он.
— Не морочь мне голову. Что называется любовью, я и без тебя знаю. А вот когда на покойных орут дурным голосом — это уже не любовь, а чистая шизофрения. И когда заставляют взламывать квартиру, чтобы там все сфотографировать, — это тоже, знаешь ли, не симптом нормальных мозгов.
— Тише, а то, не ровен час, услышит.
— А по-моему, ему плевать, что мы о нем говорим или думаем. Он нас за людей не считает. Ему главное, чтобы приказы четко исполнялись.
— Это правда, что все равно. Но это ему не помешает…
Он не успел договорить. В кармане Вадима мелодично зазвенело. Тот взглянул на часы, пожал плечами — время позднее.
— Да, я слушаю, — сказал он сухо, но тут же переменил тон. — А-а, Мариночка! Здравствуйте, деточка, здравствуйте. Даже не спрашиваю, как дела, слышу, что ситуация вышла из-под контроля…
* * *
Рабочий день был в самом разгаре: Татьяна упоенно стучала на компьютере как заведенная, отрываясь только на то, чтобы справиться в словаре о каком-то уж очень сложном слове. Когда зазвонил телефон, она с облегчением откинулась на спинку стула и сладко потянулась — ей нужен был стимул, чтобы остановиться; и она искренне радовалась любому, кто ненадолго отвлек бы ее от дел. А этому человеку она радовалась еще и по другой причине — все-таки старинный друг, причем друг проверенный, настоящий. И голос ее звучал ласково, когда она говорила:
— Да, я. Привет, Пашенька! Уже вернулся? Рада тебя слышать. И еще раз спасибо за помощь, ты меня просто спас. Что? Хорошо, нет вопросов. Через полчаса, на углу…
* * *
Белое вино, устрицы. Свечи в серебряном подсвечнике, шампанское в ведерке со льдом, ваза с фруктами. Очень тихо играет музыка, в зале никого. Только на заднем плане маячат несколько телохранителей. Еще один из вариантов ситуации «скромно посидеть вдвоем, посекретничать». Только в исполнении Бабуина.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
