— Слушай, приятель, не найдется у тебя свободной минутки? Поговорить надо… — услышал Алексей и сначала не понял, к кому тот обращается.
— Ты мне? — уточнил он.
— Тебе, — услышал в ответ. — Поговорить надо.
— Давай поговорим…
Откуда-то издалека, с проезжей части, послышался скрип тормозов.
МАША
Она выскочила из машины и бросилась бежать, не замечая ничего вокруг. Только бы скрыться, побыстрее скрыться от всего этого кошмара, который происходил сейчас там, за этой железной стеной. Только не думать о том, что же было дальше.
Заголосили возмущенным скрипом тормозов проезжающие машины — снова, как и несколько часов назад, повысовывались из окон злые лица, послышались ругательства. Она бежала не оглядываясь, не замечая всей этой дорожной суматохи, которая творилась вокруг нее. Позади оставались перекрестки и улицы, мелькали лица людей и афиши, светофору и фонарные столбы. Оказавшись случайно на автобусной остановке как раз в тот момент, когда длинный красный «Икарус», тяжело вильнув к тротуару, притормозил и распахнул дверцы, она, не задумавшись, поднялась на подножку.
Прошла в салон, проехала несколько остановок, отстраненно как-то подумав о том, что автобус едет в направлении ее дома. «Вот и все, — пронеслось в голове. — Это конец. Теперь уже на самом деле конец…»
Вышла на своей остановке, вошла в подъезд, открыла дверь ключами. Разулась, повесила на вешалку куртку, не замечая своих движений, машинально. Разве теперь можно было что-то изменить? Теперь уже нет, точно нет. «Тебе нужно повзрослеть», — вспомнила она чей-то голос. Если бы только она знала, как это сделать. А может быть, не повзрослеть, а просто поумнеть наконец? Перестать жить, поддаваясь одним только импульсам, включай голову — хотя бы иногда. Если бы…
Не было бы тогда всего этого кошмара в школьном вестибюле. Не было бы бегства в Москву — бегства, которое она совершила, точно так же поддавшись импульсу — защитить мать, оградить ее от навалившейся по вине дочери тяжести, хоть как-то облегчить эту тяжесть. Много чего, о чем впоследствии приходится жалеть, просто не случилось бы, если бы она могла заглушать голос чувств голосом разума. И угораздило же ее такую на свет родиться…
И вот теперь — очередной «экзерсис», как раз в ее стиле. Каких-то полчаса назад она была одержима собственной идеей. Теперь та же идея казалась ей нелепой — ничего более нелепого придумать было просто невозможно. Теперь уже при любом исходе ситуации она остается в проигрыше. Что и кому она пыталась доказать? Теперь уже это не имеет никакого значения, абсолютно никакого…
Впервые, наверное, в жизни ей захотелось с кем-то поговорить, с кем-то поделиться своей тяжестью, которая в этот раз казалась ей непосильной. Впервые в жизни она с легким сожалением подумала о том, что у нее нет подруг, нет приятельниц, что у нее вообще никого нет — ни одного близкого человека на свете, нет ничего, кроме неба за окном и вечного одиночества. Кроме, пожалуй, мамы…
Сердце дрогнуло — вот же оно, есть! Только как это бывает? Как это вообще происходит между двумя людьми, когда один из них рассказывает другому о том, о чем рассказать так трудно, как это происходит? Она не знала — просто у нее не было такого опыта. Потянулась к телефонной трубке, набрала, с трудом восстановив в памяти, номер телефона. Услышала голос матери, сказала:
— Мама. Это я, Маша.
— Что случилось? — В голосе матери сквозила все та же тревога, с которой она совсем недавно провожала ее.
Она молчала. «Ну вот же, — подсказывало внутри, — вот же, тебя спросили — ответь…»
— Случилось. Мам, ты помнишь того парня, который… С которым я встречалась в десятом классе, и потом вся эта дурацкая история…
— Помню, конечно, Маша. В десятом классе.
— Помнишь? — переспросила она недоверчиво.
— Конечно, помню. Да что случилось-то, Маша?
— Случилось…
«Рассказала. Все-таки рассказала, — удивлялась она самой себе, когда повесила спустя сорок минут телефонную трубку. — Так просто это, оказывается. Просто рассказать…»
Стало немного легче. Мать не говорила слов утешения, она просто выслушала ее внимательно, и это было самое главное. Не стала учить жизни, не стала твердить о том, что она поступила неправильно. Это было и так понятно. Она просто выслушала ее внимательно, а потом, помолчав некоторое время, спросила:
— Как ты думаешь, Маша, он согласится? Ну, на эти деньги, чтобы…
— Да что ты, мама! Конечно, не согласится!
— Ты уверена?
— Уверена.
— Тогда тебе не о чем переживать. Если он сразу откажется — он и не узнает, кого ему, собственно, предлагали… Подумай сама, представь себе: к чему в данной ситуации подробности, которые тебя касаются? Подумай, представь себе — он просто откажется и все. У Глеба нет, случайно, твоих фотографий?
— Нет.
— Ну вот. Не станет же он ему называть твою фамилию, имя и адрес. К чему? Если бы, конечно, он согласился — тогда, наверное, другое дело. Вы как вообще договаривались?
— Да никак мы не договаривались, мама! Мы вообще ни о чем не договаривались, я просто разозлилась на него так, что даже дышать трудно стало. Захотела доказать что-то ему, себе… А теперь даже и не знаю что.
— Ну и не переживай тогда. Ничего он об этом не узнает. Просто пошлет подальше твоего Глеба и так никогда и не узнает…
— Спасибо, мам. Ты лучше всякой Службы спасения. Я как-то сама не догадалась обо всем этом.
— Да не за что… Маша, я у тебя хотела спросить… Можно?
— Спрашивай.
— Этот человек… Этот Алексей — он для тебя на самом деле так важен? До сих пор?
— До сих пор. Важен, — ответила она просто.
— Знаешь… Знаешь, Маша, я тебе кое-что рассказать хотела. Конечно, сейчас все это уже не имеет значения, столько лет прошло, и все-таки…
В этот момент в дверь кто-то позвонил. Сердце упало куда-то вниз, на мгновение перестало биться. «Глеб», — промелькнула догадка.
— Мам, ты извини, — сказала она торопливо. — Я тебе потом перезвоню, там, кажется, Глеб пришел.
— Перезвони, Маша, обязательно. Я буду ждать…
Повесила трубку, подбежала, повернула дверной замок, открыла и увидела Алексея.
Шесть лет снова промелькнули перед глазами — быстро, настолько быстро, что он не успел еще вдохнуть воздух, не успел сказать первое слово, которое все никак не мог придумать и потом придумал наконец:
— Привет.
Она была такой же. Как будто он просто вышел в магазин купить хлеба и теперь вернулся — разве может измениться человек за какие-то пять минут? Она была такой же, опять не успела причесать волосы, и даже кофточка на ней была такая же — розовая, и кухонное окно у нее за спиной темнело звездным квадратом, последним штрихом такой знакомой до боли картины.
