о чем она тревожилась все эти дни: – Я боюсь… Я сама не знаю… Ты говорил, что это знание может убить его.
– Он сильнее, чем кажется! Послушай!
Она не заметила, как ее руки оказались в его руках. Внутри Игураси бушевала буря: хотелось избавиться от этой близости, вырваться и убежать под ливень, но вместе с тем – сделать все, чтобы эти руки никогда не отпускали ее, чтобы Хицу продолжал говорить.
– Без воспоминаний он и так почти что мертв. Мы все поможем ему, я обещаю! Но мы должны перестать бежать от себя… Все мы, Игу! Если мы не спасем себя, никто не сделает это за нас!
* * *
Историю Игураси Аяшике слушал, собирая последние крупицы терпения, после чего хмыкнул:
– И что? Он не хочет помогать? На его месте я бы тоже таким проходимцам не помогал.
– Он пропустил мимо ушей все, что сказал Хицу! О бойне, о Драконе! – тараторила Игураси. – Хицу считает, что каннуси мог бы вернуть тебе память Манехиро с помощью своих богов, но просто не хочет!
– Ну и ёкай с ним. А когда начнется бойня, Нагара – или кто там? – спалит его Храм к ёкайей бабушке…
– Он дал нам всего три дня! Сказал убираться, если ты не вспомнишь! Пожалуйста, Аяшике!
Если ты что-то придумал, Хицу настаивает, чтобы ты…
– Хицу, Хицу, Хицу! – рявкнул Аяшике, перебивая ее визг. От новости про три ночи раздражение вылилось из него, как лава из вулкана. – Раз Хицу такой умный, может, и расскажет, как мне правильно пялиться на невидимые камни?
– Да как ты не понимаешь?!
Нет, так она с ним раньше не говорила! Могла обижаться, но смотреть на него как на дурака, как Шогу смотрят на Биру, – ни разу! Он вскочил и расправил плечи, чтобы напомнить, насколько она меньше, ничтожнее. Как же легко она забыла, что это он, а не Хицу, спасал ее из раза в раз!
– Не смей говорить со мной так, поняла? – процедил Аяшике. – Я и так делаю все для этих оборванцев. Будь моя воля – я бы прошел через те Врата и не оглянулся! Но ты сбежала, а я снова тебя вызволил. И теперь ты мне говоришь такое? И ради кого – ради милого Хицу! Рыба ты безмозглая, как легко тебя, оказывается, купить! Задница тануки!
Припечатав слова презрительным фырканьем, он ушел в сад камней, хотя закат едва начался. Еще час назад Аяшике клялся, что не пойдет ночью с Кохэко, но обещание смыло, как дождь смывает грязь. Когда тьма загустела, пришел лопоухий монашек и отвел в тайник. Едва Аяшике влил в глотку первую чашечку саке, как Игураси, Хицу и даже новость о трех последних ночах вылетели из головы.
Снова он тоскливо ожидал, когда Кохэко начнет ластиться к нему, и даже, наверное, хотел этого, но тот продолжал греть саке и вспоминать случаи из жизни Храма. Лишь спустя шесть чашек монах бросил:
– Говорят, вы скоро покинете нас?
– Так решил твой настоятель. Ему общество Шогу удовольствия не доставляет.
– Когда боги раздавали сердца, настоятель-сан сидел в медитации.
Аяшике уже понял, что почтительности к каннуси в Кохэко нет. По историям монашка выходило, что каннуси был нечист на руку: какой-то даймё из северной провинции Гирады щедро жертвовал Храму, а Храм в благодарность возносил молитвы за его род, хотя такое служение здесь не приветствовалось. Кохэко задумался о чем-то и замолчал. Раз уж осталось всего три дня, Аяшике решил утолить свое любопытство:
– Кохэко, а правда, что этот ваш камень убивает всех, кто к нему приближается?
– Хе-хе! Когда будем возвращаться, я тебе покажу, как убивает, – потрогаю во всех местах, до которых смогу дотянуться. Никого он не убивает.
– А зачем тогда вы придумали эту легенду?
– Потому что правда страшнее.
– Расскажи!
Даже в свете луны было видно, как покраснели уши монашка, куда-то пропала игривость, и он взглянул испытующе. Аяшике едва сдерживался, чтобы не поторопить. Ёкая с два он уйдет отсюда без разгадки!
– Если расскажешь кому-то, вас вышвырнут раньше, чем через три ночи, – решился Кохэко, и Аяшике уверил его, что будет молчать, как один из невидимых камей. – Ох, пожалею я об этом… В общем, это не то чтобы камень…
Кохэко начал рассказ, и вскоре глаза Аяшике полезли на лоб.
Лет пятьдесят назад в одной северной провинции даймё Або Рюноске влюбился в женщину по имени Цукуми и сделал ее наложницей. Цукуми была нечеловечески красива и умна и, само собой, за пару месяцев нажила множество завистников. Их злые языки стали убеждать Рюноске, что Цукуми – шпионка из вражеской провинции и желает смерти роду Або. Поначалу даймё лишь гневался на клевету. Но вскоре завистники сплели заговор: в замке стали умирать люди, а среди вещей Цукуми обнаружили окровавленные одежды. Цукуми терпела долго, но когда в ее покоях отыскали нож, принадлежавший убийце, решила под покровом ночи бежать. Советники Рюноске выставили это как доказательство ее вины. Страх победил любовь. Даймё бросился в погоню с отрядом самураев. И хотя прекрасная Цукуми решилась поговорить с тем, кого полюбила всей душой, он приказал схватить ее, избить до полусмерти и привезти обратно в замок. Как вдруг…
Цукуми обратилась белоснежной лисой о девяти хвостах, убила всех, кроме Рюноске, и снова попыталась воззвать к его сердцу. Но тот предал ее во второй раз: сделав вид, что тянется за поцелуем, он всадил нож в ее грудь. И хотя этого было недостаточно, чтобы убить кицунэ, чувств она лишилась. Впрочем, хвосты продолжали гнать убийц от ее тела. Самураям оставалось лишь время от времени пронзать Цукуми стрелами, чтобы она не пришла в сознание.
Так продолжалось три зимы. Рюноске совершил паломничество в этот Храм, чтобы спросить у Изнанки совета, и вернулся с монахом – самым могучим и наделенным особыми силами. Заключив Цукуми в камень, монах велел разнести весть, что этот камень убьет любого, кто к нему приблизится. Рюноске захотел убрать это напоминание о позоре со своей земли. Монах сказал, что лишь в Храме, под надзором служителей и самой Изнанки, кицунэ останется в заточении и не сможет отомстить, но за такую помощь следует щедро жертвовать. Конечно, Рюноске согласился. Так несчастная госпожа Цукуми томится в камне долгих сорок лет, и кто знает, сколько ей еще предстоит…
Голос Кохэко сорвался и затих. В Аяшике тем временем боролись изумление и гнев, но пришло и облегчение – разговоры с камнем не были вестниками безумия.
– Но зачем она дурачила Рюноске? – спросил он.
