этом не догадалась?
Вот теперь Аяшике в опасности – когда принял наконец правила игры Хицу, а не когда сопротивлялся им!
Она собиралась подняться с места, но Биру произнес:
– Игу-тян, я так и не извинился перед тобой. Я сказал тебе ужасные слова перед Вратами. Ты все равно пошла за мной. И я даже не поблагодарил тебя.
Биру говорил сдавленно, делал ошибки и сбивался, и Игураси засомневалась, что верно его расслышала. А может, просто не могла поверить ушам: еще никто и никогда перед ней не извинялся. Иногда Аяшике бросал «спасибо» после сильных приступов и благодарил подарками и сладостями, но никогда не просил прощения, даже когда стоило бы. Она и не настаивала, но порой хотелось перечеркнуть все, что он для нее сделал, напакостить и исчезнуть. Впрочем, Игураси гнала обиду: как женщине, простолюдинке и слуге ей не полагалась и крупица гордыни. Все четыре жизни она служила: послушником Храма, дзёро мамы-сан, помощницей Аяшике и даже дочерью своим родителям.
Она не придумала ничего лучше, чем поклониться и быстро проговорить в ответ:
– Биру-кун, это я виноват… виновата, что не пошла за тобой сразу, как ты сказал. Это мы с Аяшике должны извиняться.
– Вы оба могли погибнуть там… да сядь же ты наконец! Я просто хотел сказать: прости. И спасибо.
Ветер крепчал. Все чаще его горячие порывы срывали с клена мелкие веточки и листья, и Биру с Игураси молча наблюдали, как те опадают на землю. Храм застыл в ожидании грозы, но эта тишина была такой вязкой, что хотелось поскорей ее нарушить.
– Биру, ты…
Она замолкла, почувствовав, как на лицо ложится тень. Биру тотчас выпрямился; не успев поднять головы, Игураси поняла, кто стоит перед ней.
– Простите, друзья, я не хотел вас перебивать.
«Этот Храм решил свести меня с ума. Еще одно извинение – и на сей раз от Хицу!»
– Игу-тян, мне нужна твоя помощь. Но можешь мне отказать, потому что ты – не слуга, а я хотел попросить именно о такой работенке. Я собираюсь поговорить с каннуси и ищу того, кто умеет наливать чай, – желательно женщину. Маття приглашена вместе со мной как гость, а Хока… хороша лишь в драке.
– Конечно! – воскликнула Игураси, вскакивая на ноги. – Это большая честь!
– Это не честь – прислуживать трем бездельникам, которые сами себе не могут подать чашку, – возразил Хицу с легким смешком. – Да и вы, кажется, были заняты разговором. Но если не сейчас, то не знаю, когда еще у этого старого пня будет настроение.
Игураси пошла следом, но не прытко, как мальчишка, а стараясь ступать мелко и легко, по-женски, хотя представляла, как глупо выглядит в пыльных обносках. Стоит вспомнить, чему учили в доме мамы-сан. В ту ночь, когда Мотё отрезала член уроду чинуше, она вложила в удар всю ненависть к миру мужчин. А теперь, переродившись, спешит за одним из них, оставив другого. И все ради того, чтобы спасти третьего…
Ей захотелось бросить Биру прощальный взгляд, но Хицу уже начал рассказывать о том, какое кимоно ей одолжит Маття, и Игураси утонула в его болтовне. А когда все же обернулась, Биру под деревом уже не было.
Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:
«Так же, как и у нас, в храмах Земли Гаркана люди могут приобщиться к мудрости Всевышнего, попросить приюта и обратиться за советом к монахам. Правда, из-за того, что у этих еретиков множество богов, возникает путаница: непросто запомнить, каким стремлениям покровительствует тот или иной бог. Глупо молить об исцелении бога войны или ждать, что богиня любви одарит урожаем, поэтому паломники скитаются по всему Острову в поисках нужных храмов. Ходят слухи, что и местные монахи не всегда чисты помыслами, а кое-кто из настоятелей помогает только тем даймё, которые щедро жертвуют. Некоторые вещи неизменны даже на другом конце света…»
Глава 16. Каменное сердце
– А потом этот болван проснулся и понял, что ушей у него больше нет! Потому что настоятель покрыл все его тело печатями, а на уши не осталось туши. Решили – и так сойдет! Сошло! Ёкай забрал все, на чем не было печати! А знаешь, что еще забрал?
– Его стручок?
– И задницу!
Это была самая глупая история из всех, что Аяшике слышал, но она заставила его кататься по траве и зажимать рот двумя руками, чтобы не разораться на всю Изнанку. Счастье переполняло его. Саке, прекрасное саке, почти такое же, какое он преподносил тэнгу, растопило раздражение и усталость. А Кохэко и самую трагичную историю мог рассказать так, что сам Дзие прыснул бы в кулак.
Они сидели под стеной, невдалеке шумели сосновые кроны. Кохэко долго вел Аяшике через весь Храм, который оказался таким огромным, что в нем легко можно было бы и конницу разместить. В заброшенном саду монашек раздвинул заросли и по лазу, похожему на лисью нору, вывел наружу, к тайнику. Там были подушки – неслыханная роскошь для зада Аяшике, привыкшего сидеть на голом камне, – навес из листьев, скрывающий от посторонних глаз, и… саке!
Юноша хохотал, щебетал и наливал чашку за чашкой, но при этом следил, чтобы Аяшике не напился как свинья. А тому и нужно было немного: он успел отвыкнуть от саке и уговаривал себя быть с чашечками осторожнее.
– Ох, Кохэко, чтоб тебя, – простонал он, утирая слезы с колючих щек. – Как ты тут выживаешь с этими занудами?
– Краду гостей Храма, пью с ними и отдыхаю духом и телом. Но ты – особенный. С другими я так не смеюсь, – ласково улыбнулся Кохэко.
Красивым людям лесть дается легко, но юный монах, кажется, и впрямь наслаждался беседой. Аяшике же ловил себя на том, что, когда не смеется, засматривается на тонкие черты, на изящные руки, даже на огромные уши Кохэко, и что-то начинает робко шевелиться в животе… Наверняка монашек собирается обворожить Аяшике, а потом вытрясти деньги. Правда, обычно так поступали красивые мальчики с толстыми уродливыми монахами, а не наоборот, но на то она и Изнанка, чтобы переворачивать условности с ног на голову.
Тонкие пальчики Кохэко держали чашечку для саке так, словно она была хрупче крыла бабочки. Аяшике представил в этих пальчиках некий другой предмет и нашел, что картина выходит безобразной. Если Кохэко решится положить свою ладошку туда, где Аяшике ее представлял, их дружба будет безнадежно испорчена… Аяшике тяжело вздохнул. Стало до слез жаль себя. За десять
