статуя человека, сидящего в медитации. Больше здесь не было ничего.
– Разум – это пруд. За мутью не рассмотреть ни карпов, резвящихся в воде, ни сокровищ, лежащих на дне… – В голосе каннуси зазвучали скрипучие наставнические нотки. – Лишь когда муть уляжется, а вода приобретет первозданную чистоту, из пруда можно извлечь то, что вам нужно.
– О, этот пруд уже давно напоминает болото, – хохотнул Соба.
Аяшике не выдержал и закатил глаза. Монахи тоже не оценили шутку: на Собу они смотрели неприветливо, хотя он тоже был монахом и казалось, что уж его-то примут радушно.
– Я не вижу никакого пруда, – буркнул Аяшике.
– Медитация – вот что вам поможет. Но в вашем случае мало будет простой медитации: нужна такая, какая выбьет из головы лишнюю мысль и научит терпению. Его у вас, видимо, не в избытке…
Медитация. Терпение. А чего он ожидал от монахов – что они просто прикоснутся к его башке, как Дзие к ране, и вернут воспоминания? По правде сказать, именно на это он и рассчитывал…
– Вам нужно будет внимательно следить за этими камнями. По ночам они движутся. Наутро вы подробно расскажете, какой камень куда направлялся.
– Этот, что ли? – Аяшике махнул в сторону черного камня.
– Нет! Этот вы не трогаете ни при каких обстоятельствах, если только не хотите прыгнуть в следующее воплощение, которое вряд ли вам понравится! И все вы! – Кажется, дело было серьезное: глазки каннуси вылезли из складок кожи, руки угрожающе скрестились. Остальные монахи закивали, как встревоженные куры. – Ваша задача – эти, невидимые камни на песке.
«Невидимые движущиеся камни…» Кажется, Игураси за спиной Аяшике прыснула.
– Хорошо, – процедил Аяшике. – И сколько мне за ними смотреть?
– Пока пруд не очистится, – ответил каннуси. Теперь Игураси точно хихикнула в кулак, и недобрые взгляды метнулись от Собы и Аяшике к ней. – Успокойте вашего мальчишку.
– Простите, каннуси-сан. Кажется, нам всем не помешает научиться терпению, – вступился Хицу.
– Основатель нашего Храма, Гоготами-но-Дзие, таким образом постигает смыслы, неподвластные людскому разуму. И даже смерть отступает перед этим Великим Познанием уже три десятилетия.
Служители поклонились в сторону алтаря. Аяшике сощурился – уже спустилась ночь, – рассмотрел то, что принял за статую, и похолодел.
Это была мумия – а может, человек столь иссушенный и древний, что от мумии его уже мало что отличало. На лице, похожем на сморщенный плод, красовалась блаженная улыбка.
«Дерьмо. Шлюха. Мразь. Ублюдок. Сын шлюхи. Дерьмо на палочке. Жидкое дерьмо, блевотина пьяницы, кишки, проклятые кишки с дерьмом сына шлюхи… Почему у нас так мало ругательств? Нужно попросить Биру, чтобы рассказал свои, слыхал, как он рычит себе под нос. Язык сломаю, но… Дерьмо! Заткнись! Сосредоточься!»
Медитация не ладилась.
Всех Шогу накормили, но когда остальные ушли спать в зале для гостей Храма, Аяшике выдали циновку, одеяло и ковш воды и отправили в сад камней. Каннуси заявил, что так ничто не будет отвлекать Аяшике от медитации.
В первую ночь он даже не пытался следить за камнями и сразу уснул, а проснулся лишь под утро, дрожа от холода. Во вторую ночь его хватило на час. И все это время в его «пруде», который медитация должна была очистить, плавали самые грязные ругательства, какие он знал, самые жестокие образы расправы с монахами, с каннуси, Хицу и всеми Шогу. Монахи строго-настрого запретили навещать Аяшике ночью, да и вызвалась одна лишь Игураси. Шогу наслаждались стоянкой: кто отсыпался, кто молился, кто состязался друг с другом за пределами Храма. А Игураси наблюдала за Аяшике и строила ему рожи, пока какой-то монах не заметил это и не хлестнул ее плеткой по заду.
К счастью, небеса сжалились над Аяшике. Ночи стояли теплые, сад освещала яркая луна, пусть и шла на убыль. После заката приходил низенький юный монах, проверял, горят ли свечи у алтаря с основателем, и садился поодаль – следить за Аяшике. Но тот едва ли преуспевал. Невидимые камни не желали двигаться, борозды на песке оставались нетронутыми, Гоготами-но-Дзие злорадно ухмылялся.
Зато большой камень, зримый и недвижимый, уже казался старым знакомцем. На пятую ночь Аяшике сосчитал все его трещины и пришел к выводу, что камень сюда действительно притащили, а до того били, царапали, жгли, пилили и пытались расколоть.
«Каково быть камнем?» – спрашивал Аяшике со скуки, и казалось, что камень отвечает: «Уж получше, чем тобой». И тогда Аяшике продолжал беседу, задавая вопросы и воображая ответы на них. Он придумал, что голос у камня резкий, а нрав хуже его собственного, и торчать здесь невыносимо им обоим. Камень с досадой рассказывал, что его тоже оставили присматривать за садом, и, разделяя гнев Аяшике, проклинал монахов и все школы учения Гаркана, какие только вспоминались. В конце концов Аяшике спросил: «Почему к тебе нельзя прикасаться?» Камень ответил: «А ты проверь».
Аяшике встал – ходить вокруг сада ему не запрещали – и уже готов был ступить на песок, как вдруг осознал ужас своего положения: вот теперь он точно сошел с ума. Говорит с камнем… Если раньше Манехиро просто спал, то теперь еще и укутан в одеяло безумия. Даже несмотря на то, что спасительного саке во рту Аяшике не было с самого «Пляшущего журавля», Манехиро молчал, видимо, пораженный злоключениями своего тюремщика. Но Аяшике уже не был уверен, что муравьи под кожей и вопли Манехиро ему нравятся меньше, чем слежка за невидимыми камнями.
«Трус», – вдруг раздался в голове голос камня, и Аяшике сам не понял, придумал это или правда услышал, как раньше слышал Манехиро. Поразила внезапная догадка: а ведь если пойти к камню, следы на песке можно выдать за следы тех, невидимых… Манехиро это не разбудит, да и ёкай с ним! Только бы закончилась эта пытка!
Он занес было ногу, как вдруг…
– Постой!
Голос был живым и звучал явно не в голове. Аяшике поставил ногу обратно, обернулся, ожидая увидеть Игураси, но встретился взглядом с монахом, что следил за ним по ночам. Этот был самым юным из служителей, наверное, не старше Игураси. И красивым – таких обычно не в храмах встретишь, а в увеселительных домах. Единственным изъяном юноши были огромные уши: казалось, они стояли торчком, как у игривого щенка, а волос, которые могли бы их прикрыть, монаху не полагалось.
– Ты же слышал, что сказал святейший, – шепотом продолжал монашек, – не смей трогать! Иначе невидимые камни разбегутся, небеса рухнут на землю, Изнанка сольется с миром людей, а твой пруд навсегда засохнет!
Аяшике выпучился на него – в словах прозвучала явная
