недугами мира, но Ямауба его вранье слушала с упоением и еще охотнее сообщала о собственных бедах. Затем в их руках появились чашечки с чаем: к огорчению Аяшике, саке в доме не оказалось, но и чай он хлебал без малейшей брезгливости. Солнце уже поднялось над кронами сосен под птичьи песни. Воспользовавшись затишьем – сияющая Ямауба наливала пятую чашку чая, – Аяшике спросил:
– Не сочтите за грубость, госпожа, но как вышло, что вас не пугает солнце? Я много легенд о вас слыхал, и все утверждают, что солнечный свет для вас убийственен.
– О, люди еще говорят о старой Ямаубе? – игриво спросила ведьма. Биру готов был поклясться, что на ее впалых щеках расцвел румянец.
– Только о вас и говорят! – заверил Аяшике. – Видите, сколько навыдумывали: про солнечный свет, про то, что вы живете в снегах, про то, что вы неразборчивы в еде… Простите меня, нахального…
– Это как со знахарями: люди сами придумали, люди сами поверили. Ни мне, ни другим ёкаям нет дела до солнца. Как хотим, так и живем. Только вот чары… – Ямауба нахмурилась, словно эта мысль ей еще не приходила: – С буракади-то понятно, почему они его не взяли. А ты? Ты что, не из Земли Гаркана?
– Ах! Так ваши чары действуют только на местных? Как замечательно… Я гирадиец, но мои предки были айнэ.
– Айнэ! Драгоценная кровь, – оценила Ямауба. – Кровь самой Изнанки, размешанная с человечьей…
С чаем было покончено, и теперь Ямауба и Аяшике принялись варить суп, не умолкая при этом ни на миг. Шея Биру, казалось, готова была надломиться. Он позволил себе отдохнуть и уставился в небо. Всю ночь его не покидала надежда, что Аяшике подаст какой-то знак, но тот ни разу не оглянулся, словно наслаждался встречей с Ямаубой: внимательно слушал ее рассказы про суп, про каких-то ёкаев-грубиянов, опять про болячки…
– Люди сюда нечасто захаживают, а уж тем более знахари, – пожаловалась Ямауба. – Раньше было иначе: как в гости друг к другу ходили, совета спрашивали, малых вместе обучали… С тех пор как Райко погиб – все не так, все не то. Он-то пытался помирить людей с людьми, людей с нами. А теперь и пропуск в город-то не достать с этими вашими бойнями.
– Ну-ну, ничего… А нам сложно ходить в гости к тем, кто собирается нас съесть, – хихикнул Аяшике. Биру напряг несчастную шею и посмотрел на него, надеясь, что это намек – но нет: Аяшике помешивал в котелке суп, пока Ямауба натирала приправами ноги Омотаро. Аяшике, кажется, не было до этого никакого дела.
– Да разве я виновата, – проворчала Ямауба. – Когда-то и я была, как твоя слуга, беззаботной девчонкой, которая не то что людей – блохи бы не обидела. Но потом… А, неважно. Потом вот такая стала. И не я выбрала, что мне есть.
– Гаркан и все боги бывают жестоки.
– Гаркан и все боги, а еще – люди. За то, что они со мной сделали, боги обычно наказывают смертью. Но они зачем-то оставили на этой земле и мерзавцев, и меня… только меня – такой. Чтобы теперь делала с людьми то, что они сделали со мной.
Рассветная прохлада уже давно уступила утреннему теплу, но Биру ощутил, как сердце кольнул холод. Ошарашенный Аяшике тоже не нашел что ответить, да и Ямауба, помрачнев, принялась тщательнее втирать приправы в пятки Омотаро.
– Благодарю вас, госпожа Ямауба, за то, что не собираетесь есть мою никчемную слугу, – сказал наконец Аяшике, встал и отвесил Ямаубе очередной поклон.
– Это его благодари. – Кривой палец указал на Кикирики, скучающего в стороне. – Это он попросил ее не трогать. Еще прежде, чем я рассмотрела, что там невинная девчонка. Так взяла бы с остальными. Глаза уже не те…
– Ваша благость не знает границ. Как только я вам наскучу, позвольте мне освободить Игураси, и мы исчезнем, будто нас тут и не было.
– А эти – разве не ваши друзья?
– Нет. Они нам не друзья.
И Аяшике снова сел рядом с Ямаубой, которая уже намазала Омотаро до живота, стряхнула с пальцев пряную жижу, взяла самый большой нож и задумчиво посмотрела на свое отражение в грязноватом клинке – безобразное, но, видимо, не всегда бывшее таковым.
– Уже не знаю, голодна ли я, – пробормотала она, с сомнением посмотрев на Омотаро.
– Ах, простите меня, пустоголового! Я тысячу раз виноват, что отвлек вас. Не будь тут меня, вы бы уже были сыты…
– Что ты, Аяшике. Давно я ни с кем так не говорила. – Губы Ямаубы растянулись, показывая серые десны. – С ёкаями особо не побеседуешь – у всех свои заботы. Ну, что ж…
Она приложила лезвие к животу Омотаро, прикидывая, как лучше разрезать. Шея Биру болела так, словно нож воткнули в нее, но он из последних сил следил за Ямаубой. Вдруг рука Аяшике легла на сухую лапу ведьмы:
– Госпожа Ямауба, если позволите… В Оцу я был поваром у дзито. Он знал толк в еде, поэтому мясо в его доме было частым гостем. Позвольте мне, недостойному, вырезать для вас лучший кусок. Попробовав его, вы забудете даже о своей язве.
От прикосновения Аяшике ведьма вздрогнула, но руки не убрала. Трудно было сказать, сомневается она или не может поверить в то, что впервые за многие годы кто-то поговорил с ней вежливо, как с человеком, и даже коснулся ее гнилой плоти. Наконец она переложила нож в ладонь Аяшике, и его четыре пальца крепко обхватили костяную рукоять, приставили лезвие выше, к мышцам на груди Омотаро…
А затем по ушам ударил оглушительный вой. Колдовские веревки ослабли. Биру неуклюже встал, поднял голову и увидел, что произошло.
Ямауба истошно вопила, трясла рукой, с которой срывались капли крови, а бледный Аяшике, не отпустив ножа, отползал подальше. Кикирики мигом налетел на него и вцепился в волосы, визжа громче ведьмы. Биру пихнули в плечо, к Аяшике и Кикирики метнулась тень. Игураси пришла на помощь и принялась оттаскивать ёкая. Ямауба перестала вопить, вид ее снова стал ужасен, как ночью: ведьма выросла вдвое, копна волос превратилась в гриву, зубы-пеньки – в огромные клыки, оттопырившие губы. Казалось, померкло утро – небо окрасилось зимней серостью. Выражение уродливой морды не предвещало ни милости, ни прощения. Но тут Омотаро, такой же ошарашенный и неуклюжий, как Биру, сбил ведьму с ног. Ямауба, не растерявшись, наотмашь ударила его по лицу когтистой лапой, и то превратилось в кровавое месиво. Биру подобрал с земли какой-то предмет, не сразу сообразил, что это человеческая
