никто не заходит.
Это тренажерный зал. Я вижу велотренажер, скамью для силовых упражнений, беговую дорожку, гребной тренажер… Ты закрываешь за мной дверь, подходишь слишком близко, твои губы касаются моей шеи. Твоя рука ложится мне на плечо, я отталкиваю её.
— Я перебрала. Не пользуйтесь этим, Ричард.
Ты оглядываешь меня с ног до головы, от моих босых ног до накрашенных глаз.
— Вам идет, когда вы пьёте. Антуан — окончательно зажатый человек.
— Замолчите. Вы тоже перебрали.
Ты прислоняешься к стойкам для гантелей.
— Ты права. Мне нужно прийти в себя. Это и твоя вина тоже.
Твои глаза снова раздевают меня взглядом, но ты меня не трогаешь.
— Ты будешь ждать меня, обещаешь?
* * *
Ты исчезаешь за ближайшей дверью в тренажерном зале. За матовой стеклянной дверью. Я понимаю это только тогда, когда слышу, как течет вода и бьет струями по стеклу.
Ты принимаешь душ!
У меня есть несколько минут, по крайней мере одна. Я роюсь в сумке и кладу видеокамеру на полку напротив меня, заваленную журналами и газетами. Я беру одну из них, чтобы прикрыть камеру. Объектив не упустит ни одной детали сцены, но его не видно, если не смотреть именно в этом направлении. Я едва успеваю поставить сумку, как ты уже выходишь.
Голым.
Даже без полотенца, чтобы прикрыть свой член. С твоей кожи стекают капли воды, ты едва вытерся, и, похоже, тебе на это наплевать. Ты громко смеёшься, будто в твоём поведении нет ничего сексуального.
— Просьба исполнена, Элиза. Теперь мы квиты.
— Вы с ума сошли!
— Почему? Тебя смущает нагота?
Ты делаешь несколько шагов вперед, но остаёшься на приличном расстоянии. Это, конечно же, твой план — чтобы я могла полюбоваться твоим идеальным телом: ни грамма жира, рельефные грудные мышцы, плоский живот, упругие бедра и ягодицы. Хищник за сорок во всём своём великолепии.
Ты переигрываешь, медленно выпиваешь свой бокал, запрокинув голову назад.
Продолжай, Ришар, ни в коем случае не сдерживайся, тебя покажут по телевизору, моя камера запечатлеет всё.
— Нет, — говорю я. — Не особо…
Ты поднимаешь бокал за моё здоровье.
— Вот ещё одна вещь, которую Антуан не понял бы. Он с детства полон комплексов: слишком худой, ягодицы недостаточно упругие, грудь без рельефа, но он никогда не прилагал усилий, чтобы с этим бороться. Он приходит сюда уже пятнадцать лет и ни разу не прикоснулся ни к одному из этих тренажёров.
Незаметно ты приближаешься ко мне.
— А ты?
— Это же вопрос вежливости, разве нет? Быть красивым. Поддерживать форму. Мы делаем это не для себя, а для других. Пренебрегать собой — значит проявлять к ним неуважение. Мы вынуждены смотреть друг на друга, терпеть друг друга, оценивать друг друга. Вы так не считаете?
Ты стоишь прямо передо мной. Нас разделяет менее двадцати сантиметров, но ты по-прежнему не прикасаешься ко мне. Камера снимает, Ричард, ты даёшь мне гораздо больше, чем я мог бы надеяться. И это ещё не конец.
— Не знаю…
— Да, знаешь. Вы, женщины, знаете это гораздо лучше, чем мы. По сравнению с вами я всего лишь дилетант.
На этот раз твой палец ложится мне на щеку.
— Я открою тебе секрет, Элиза.
Физический контакт, кажется, позволяет тебе обращаться ко мне на «ты.
— Секрет, известный всем. Или, скорее, секрет Коломбины. Я не совсем то, что можно назвать верным мужем. У меня были другие женщины, много других женщин, помимо Розы-Анны. Что касается неё, то она, наверное, изменяла мне только своими ангорскими кошками, своей страстью к астероидам и своими экологическими виноградниками на склонах Мон-Фортина. Мое поведение, возможно, шокирует тебя, Элиза, но я ничуть не стыжусь этого, скорее наоборот. Эти женщины всегда были не против. Я всегда старался сделать их счастливее. В сущности, это немного похоже на общественную деятельность или политику — это попытка проявить щедрость. Если они сказали мне «да, - значит, сами этого хотели.
Продолжай, мой Ричард, продолжай. Роуз-Анна будет в восторге! И твои коллеги, друзья, да и избиратели тоже.
— Никакого стыда? Даже под вашей крышей? Даже рядом с вашей женой, с вашим сыном?
Твоя ладонь ласково гладит мою щеку.
— Это, моя красавица, будет впервые.
Я не шевелюсь, но пристально смотрю тебе в глаза.
— Кто сказал, что это будет первый раз?
Твоя рука плавно скользит по моей шее. Проходит вдоль плеча, проникает под рубашку.
— Решать тебе!
Я сдерживаю желание сбежать. Посмотрим, Ричард, простит ли тебя твоя жена. Деньги у неё, а не у тебя. Выживешь ли ты после развода? После скандала?
Твоя рука обхватывает мою грудь.
Да, ты выживешь, но твоего падения мне недостаточно.
Я шепчу тебе на ухо умоляющим голосом.
— Не здесь. И я слишком много выпила.
Твоя рука сжимает мою грудь. Другая рука хватает мою и прижимает к твоим влажным бедрам.
— Именно. Наслаждайся. Сделай что-нибудь безумное. Завтра ты уже не захочешь.
Я снова впиваюсь взглядом в твои глаза. Как будто внезапно протрезвела.
— Мне не нужно пить, чтобы совершить безумие.
Твоя рука опускает мою вниз. До тех пор, пока она не коснется твоего члена. Я знала это, ожидала этого, готовилась к этому, но инстинкт отвращения сильнее моей воли. Я резко отстраняюсь, едва удерживаюсь, чтобы не закричать, не дать тебе пощечину.
Ты не понимаешь всего, что происходит у меня в голове, тебе, наверное, кажется, что ты поспешил. Или, наоборот, не был достаточно напористым. Я догадываюсь, что ты колеблешься между тем, чтобы сдаться и тем, чтобы настаивать. Изнасиловать меня? Я произношу слова, которые столько раз повторяла про себя.
— Не здесь. Не с Антуаном, который спит рядом. Не так близко к твоей жене. Завтра. Завтра утром. На улице, в бункере. Когда все будут спать.
Ты пристально смотришь на меня, словно пытаясь понять, является ли моё предложение уловкой или настоящим обещанием. Ты целуешь меня в губы. Затем шепчешь мне на ухо — у меня возникает глупое ощущение, что ты делаешь это, чтобы ни камера, ни диктофон не услышали тебя:
— До завтра, Элиза. Я буду ждать тебя. Надеюсь, ты сделаешь правильный выбор. Я могу тебе помочь. У меня есть для этого средства, ты же знаешь. Твоя жизнь может измениться. Профессия, карьера, жизнь — это всего лишь умение воспользоваться возможностями.
Я задерживаю дыхание, как при погружении в воду, и отвечаю
