на твой поцелуй.
Ты уверен, что победил.
Ты только что всё потерял.
* * *
Антуан спит рядом со мной, как младенец. Сном чистых, наивных, тех, кого жизнь ещё не измучила до крови. Он не проснулся, когда я ложилась спать, и не проснется, когда я встану завтра утром. А потом он больше не будет спать, никогда больше, таким безмятежным сном.
У меня широко раскрыты глаза. Я смотрю в потолок, сжимая в кулаке свою божью коровку. Как бы мне хотелось, чтобы Нина была здесь, как все те годы в «Прерии, - лежала ниже меня, гонялась за привидениями под моей кроватью, давила пауков, дула на чёрных овец… но нет, наши ночи больше никогда не пересекутся. Вечером Нина оставила мне сообщение, набранное на «Минителе.
- Привет, моя хвастушка,
мне так странно писать тебе слова, которые ты будешь читать на своём знаменитом буржуазном мобильнике!
Это и есть прогресс? Писать сообщения, тогда как раньше достаточно было просто поговорить?
Их изобретение никогда не сработает! Это штука для стариков. Подростки быстро устанут печатать текст на телефоне!
Ну, ладно… Пожелай мне удачи, красавица! Сегодня вечером я ужинаю у родителей Карима. И впервые я расскажу им о маленьком червячке в моём животе…
Как думаешь, они захотят взять меня в невестку? Да, клянусь, это звучит безумно, но это правильное слово для обозначения невестки: - bru»! Мне пора. Целую.
Конечно!
Конечно, они захотят тебя, Нина. Для них ты — неожиданное счастье. Та, кто превратила их сумасшедшего мальчишку в милого щенка.
Наслаждайся, действуй — у вас с Каримом вся жизнь впереди.
А для меня завтра всё закончится.
Остался решить лишь один последний вопрос.
Как далеко зайти?
Что я с тобой сделаю, Ришар Видам?
Уничтожу тебя?
Или убью?
38
Нина
Родители Карима, Саид и Анисса, уехали из квартала Сорано три года назад. С сожалением.
Компания «Logi-S.E.R. - объявила, что квартиры непригодны для проживания, и решила переселить жильцов этих домов в небольшие одноэтажные домики, выстроенные в ряд за их маленькими садиками. Саид и Анисса скучают по лестницам, по городу, видимому с высоты, по детям, играющим в тени высоток, по шуму под их окнами и по жизни в сообществе.
Жить в коттедже, не поднимаясь по лестнице, — это удел пенсионеров. Словно маленькая смерть. Почти как в склепе — Анисса даже подумывала посадить хризантемы в садике.
В конце концов Саид посадил мяту, поставил садовую мебель и выложил из кирпичей мангал. Их пенсия обрела смысл с тех пор, как появилась ты, Нина. С тех пор, как ты вошла в жизнь Карима, а главное — в их жизнь.
— Мне нужно вам кое-что сказать, — заявляешь ты с видом заговорщицы.
Вы все четверо сидите за маленьким круглым столиком, каждый перед своим бокалом из марокканского хрусталя, пока чай медленно настаивается. Карим чувствует себя неловко. Анисса убрала со стола, приготовила месфуф, к которому Карим едва прикоснулся, но ты съела за двоих. Или за троих.
— Я беременна.
Саид тут же берет Аниссу за руку. Анисса берет за руку своего сына, а Карим — твою. Вы образуете нерушимую цепь, цепь, которая, тем не менее, дрожит и плачет.
— Моя Нина! — с трудом выдыхает Анисса. — Моя Нина! Если бы мы когда-нибудь могли представить, что наш большой олух заведет нам ребенка. Ты — чудо, доченька. Чудо в его жизни. Чудо в нашей жизни.
Ты тоже плачешь, Нина. Тебе хочется сказать им, что они тоже — чудо в твоей жизни, что Саид и Анисса — та семья, которой у тебя никогда не было, что ты и не мечтала, что родители смогут принять тебя так — с их потрясающим гостеприимством и обезоруживающей простотой, тебя, девочку из приюта с разбитым детством. Никогда ты не чувствовала себя такой счастливой, никогда не чувствовала себя настолько на своём месте.
— Иди сюда, моя сокровище, — сказала Анисса, испачкав тушью три коробки салфеток. Иди, я тебе покажу, как выглядел твой большой дурачок-будущий муж. Потому что, признаюсь тебе, пока ты его не вернула на путь истинный, он натворил у нас кучу глупостей!
Все смеются, даже Карим.
Анисса достала большой пластиковый ящик, в котором хранится около десяти фотоальбомов, пронумерованных и подписанных, от рождения их сына до сегодняшнего дня. Вы вчетвером усаживаетесь на диван.
— Надеюсь, твой малыш будет красивее этой ходячей мясной колбаски, — бросает Саид, нежно глядя на фотографию Карима в родильном отделении.
— А я, главное, надеюсь, что ты родишь нам девочку, моя Нина, — отвечает Анисса. — Воспитывать такого хулигана мне хватило.
Карим по-прежнему смеётся, глупо. С тех пор как он представил тебя своим родителям, ты занимаешь всё внимание. Ему нравится оставаться в тени, он это любит.
На фотографиях проносятся годы. Район Сорано строится, а потом стареет. Модели 205 сменяют 204, AX — 2CV, R5 — 4L, больше ничего не меняется. Карим и его компания друзей растут. В шесть лет они играют в футбол на парковке перед домом, в десять лет тоже, в двенадцать лет тоже, а в четырнадцать, с сигаретой во рту, смотрят, как играют младшие.
Вдруг ты показываешь пальцем.
— А кто это?
Молодые люди болтают, стоя у лестничной клетки. Рядом с Каримом стоят девушка с дредами и пирсингом, рыжеволосый парень в кожаной куртке и ещё один, спиной к тебе, в чёрной толстовке с капюшоном.
Черная толстовка с двумя буквами на спине.
— Кто это?
Ты не можешь в это поверить, Нина, и все же эти две буквы здесь, перед домом «Сорано, - на этой фотографии.
Парень в чёрной толстовке, которого мы ищем с тринадцати лет, с тех пор как появилось свидетельство Сюзанны Бюиссон!
— Кто этот парень, Карим? Тот, у которого на толстовке вышиты эти две буквы. Фолетт ищет его уже много лет.
Карим удивлённо смотрит на тебя.
— Наверное, какой-то чудак, раз он разгуливает по Шато-Блан с еврейскими буквами на спине.
— Это… это еврейские буквы?
Я тебе ничего не рассказывала, Нина, я не говорила тебе, что Мизар, последняя звезда в моей Большой Медведице, открыла мне несколько недель назад. Ты уже ничего не понимаешь.
— Это бессмысленно, Карим. Зачем еврею бродить перед домом «Сорано»?
Саид хмурится, Анисса строго смотрит на сына. Карим широко улыбается тебе.
— Я никогда не говорил, что этот парень еврей, просто у
