Я подалась вперед, рука потянулась зажать маме рот. Но слишком поздно. «Всегда слишком поздно».
– Полагаю, ты усвоила урок: никогда не покупай отцу медный идентификационный браслет.
Глава 47
Стробоскопы.
Трое мужчин.
Вспышки света разрезали темноту, скрывавшую торсы мужчин; виднелись лишь части их тел – от пояса до колен. И этот же свет упал мне на грудь, обнажив нашивку с буквами «ТАФТ» на армейской рубахе, позаимствованной у Бренды.
«У меня все хорошо мама, все хорошо», – пропел Элвис.
Девушка стояла на коленях, ее голова тыкалась в пах одного из мужчин, среднего в ряду из трех.
«У меня все хорошо, мама, что бы мне ни приходилось делать…»
Волосы у девушки были длинные и светлые.
Вспышка. Строб.
С зелеными перьями.
Рука на затылке девушки прижала ее лицо к паху мужчины. Медный браслет на этой руке показался мне очень знакомым.
Нет, нет, нет, нет…
Мой отец.
Это был мой отец.
Мой отец.
Это был мой отец.
Эта мысль вертелась у меня в голове всю дорогу домой. Не знаю, как мне удавалось крутить педали, потому что чувствовала я себя жутко. Настолько хреново, словно получила пулю в живот и все мои внутренности превратилось в сплошное месиво, а рана была такой страшной, что я не смела на нее посмотреть, только ощущала ее.
Да, мне было очень хреново.
Мой отец. Это был мой отец. Мой отец. Это был мой отец.
Я слезла с велосипеда в переднем дворе и, не дожидаясь, когда спицы перестанут вращаться, пошагала к крыльцу. Поднявшись по ступенькам, я зашла в дом, но входную дверь за собой не закрыла. Потому что я умирала.
Ноги понесли меня к кабинету отца.
Отца, который не был Синей Бородой. Который был хуже Синей Бороды.
Который прижимал к своему паху голову Морин и удерживал ее там.
Который уверял меня, что обязательно займется «самоубийством» Морин, а на самом деле и не помышлял об этом. Ни шериф Нильсон, ни мой отец не собирались проверять версию об убийстве Морин.
Присутствие отца в кабинете не остановило бы меня, но комната оказалась пустой. Она осталась такой, как я ее запомнила, когда отец пускал меня, еще маленькую девочку, в свой кабинет поиграть в куклы на полу, пока он работал. Письменный стол у окна. Гардероб. Книжные полки. Шкаф для хранения документов. Я устремилась к гардеробу, распахнула дверцы. Всю верхнюю полку занимали коробки с обувью. На плечиках висели четыре деловых костюма и спортивная рубашка. Медный идентификационный браслет лежал на полу рядом с парой начищенных черных ботинок. Украшение было сброшено с запястья, как змеиная кожа (чтобы мой отец мог вновь принять человеческое обличье?).
Рука потянулась к браслету. «А я не обожгусь, прикоснувшись к нему?»
– Я знаю, что ты меня видела.
Я резко обернулась. В дверном проеме стоял отец; его лицо показалось мне плоским, а глаза неотрывно смотрели на гадкое украшение на моей ладони.
– Это было всего несколько раз. Джером запасал травку и кое-что покруче – то, что оставалось после арестов. Когда запасы скапливались приличные, он устраивал вечеринки. Для нас это был только способ выпустить пар. Я могу тебе побожиться, что был там несколько раз. Всего несколько раз.
Браслет соскользнул с моей ладони и с гулким стуком упал на ковер.
– Иногда люди шерифа ловили девушек – молодых женщин – с травкой или колесами. И отправляли их в летний лагерь отца Адольфа. А если с лагерем не получалось, они приглашали их на вечеринку в обмен на обещание не заводить дел. Их ни к чему не принуждали. Они сами соглашались. И требований к ним было немного. Иметь милую мордашку.
Меня захлестнул прилив ярости.
– Морин была моей подругой.
– Я знаю, дорогая. – Отец шагнул вперед, плотно сжал губы.
А мне стало интересно: «Он такой и в суде? Отстраненный. Не теряющий контроля. И лгущий. Обманывающий так убедительно, что ты начинаешь верить: все, что он говорит, – это правда?»
– Хизер! Морин не делала ничего, чего бы не хотела. Клянусь своей жизнью. Там не было никакого насилия, никакой жестокости или угроз. – Внезапно отец отвернулся и ударил кулаком по стене. Но я не поверила в этот выплеск эмоций. Он был насквозь пропитан фальшью. Одна из уловок, часть спектакля, который он разыгрывал на судебных заседаниях. – Господи! Да я сам себе противен, Хизер! Как я мог до такого дойти?
– Это ты ее убил?
– Нет, – поспешил ответить отец. Он снова повернулся ко мне и с облегчением сощурил глаза. «Я делал в жизни много плохого, но на такое я не способен», – читалось на его лице. – Я к этому не причастен. И Джером тоже. Как и тот полицейский, что был в ту ночь с нами в подвале. Все действительно указывает на самоубийство. Ты должна мне поверить. – Отец улыбнулся приторно-сладко и добавил заискивающим тоном: – И с вечеринками мы тоже покончили. Это была ужасная ошибка. Джером вычистил весь подвал.
Частичка меня очень захотела поверить отцу, и я возненавидела себя за это. Похоже, он почувствовал мои колебания и выпрямился во весь рост, вмиг вернул манеры и тон влиятельного окружного прокурора.
– Я остаюсь твоим отцом, Хизер. Да, я не совершенен, но я на стороне добра. И не враг тебе, дочка. Как там у вас говорится? Я один из хороших парней.
Хороший парень. Славный малый. Ант тоже считал себя таковым…
– А Бренда? Бет?
Лицо отца помрачнело.
– Сначала мы думали, что Элизабет Маккейн подалась куда-то из города, решила попутешествовать автостопом, но рано или поздно вернется. Но теперь, после убийства Бренды, мы полагаем, что это Эд похитил Бет и расправился с твоей подругой. Возможно, Бет еще жива. Найдем Эда, найдем и Бет.
Я вскинула голову:
– Если вы так считаете, то почему хотели выдворить Эда из города?
Отец отвел глаза.
И у меня в голове завертелся калейдоскоп из слов и образов; они завихрились, наталкиваясь друг на друга, а потом вдруг сцепились, слились в одно целое, оформились в ужасную правду: «Они и не думали выдворять Эда». Это был еще один обман; отец сказал мне так, чтобы направить по ложному следу. Им легче было записать Элизабет в беглянки, чем рисковать своей репутацией. А она могла пошатнуться, открой они всю правду о Морин, о том, чем она занималась до гибели. Но теперь, после убийства Бренды, они больше не могли закрывать на все глаза. Бездействие тоже угрожало их положению.
Именно в этот момент я осознала суровую правду жизни: люди, наделенные властью, становились в разы снисходительнее к самим себе и заботились в первую очередь о собственном благополучии.
А мы – девчонки из Пэнтауна – были предоставлены самим себе.
Глава 48
На следующий день, в метании между предательством отца и неопределенностью с мамой, я решила опять отвезти Джуни к Клоду или Либби. Сестра закатила истерику. Она просила, молила, шипела, огрызалась, даже пустила слезу. В конечном итоге Джуни поклялась, что не выйдет из дома и никому не откроет дверь. И я сдалась, разрешила ей «зависнуть» в собственном доме на целый день. Я понимала ее потребность в привычном времяпрепровождении, в родных стенах. Ей действительно было хорошо в гостях, но дома, как говорится, лучше. А мне не терпелось сбежать оттуда. Мысль о том, чтобы сидеть и думать, что Морин и Бренда больше никогда мне не позвонят и не постучатся в нашу дверь, приводила меня в ужас, вызывала такой внутренний трепет, словно некая темная сущность могла в любой момент выползти из-под моей кровати и схватить меня за лодыжки.
Минувшей ночью, под конец нашего разговора, отец поклялся, что будет сутками работать, приложит все усилия, чтобы найти Элизабет Маккейн.
Но что с того? Он мог сказать мне, что вода мокрая, а я бы все равно не поверила.
А отец… Он оставил меня в твердой уверенности: мы начинаем все с чистого листа: мы все обсудили, он попросил прощения за то, что домогался Морин и других девушек, и теперь мы будем делать вид, как будто ничего этого никогда не было.
