продюсеры требовали сократить хронометраж. Результат – значительное достижение – ревизионистская история, связывающая рождение американской демократии и американской преступности. Фильм полон удивительных образов. В одной из сцен мы погружаемся в трущобы и видим, как семьи ютятся в крошечных каморках, одна поверх другой. Еще один эпизод – жестокий бунт призывников, которые едва не уничтожили весь город. Поучительно напомнить, что современная Америка создавалась не в тиши кабинетов великими людьми в париках, а на улицах, в столкновении групп иммигрантов, в кровавой борьбе.
Это триумф Скорсезе, и все же я не думаю, что фильм стоит в первом ряду его шедевров. Он очень хороший, но не великий. Недавно я писал о «Славных парнях», что «у фильма стремительный темп рассказчика, которому есть чем поделиться». Здесь я этого не почувствовал. Фильмы Скорсезе обычно громко «выпрыгивают» на экран. Здесь же больше борьбы, тяжести, которую нужно преодолеть, больше тьмы. Скорсезе снял историю, не до конца проникнувшись ею. Гангстеров в его предыдущих фильмах мотивирует жадность и власть; им нравятся дорогие машины, ботинки, костюмы, ужины, женщины. Убийства для них – издержки профессии. Герои фильма «Банды Нью-Йорка» убивают, потому что им это нравится, они этого хотят. Они кровожадны, и ими движет ненависть. Я думаю, Скорсезе нравились герои «Славных парней», «Казино» и «Злых улиц», но я не уверен, что ему нравится эта толпа.
Скорсезе собирает «Банды»
15 декабря 2002 года
Нью-Йорк
В 1977 году, сразу после съемок «Таксиста», Мартин Скорсезе дал двухстраничный анонс в Variety, где объявил о следующем фильме – «Банды Нью-Йорка».
«Я думал об этом много-много лет», – сказал Скорсезе на днях. Мы обедали в его гостиничном номере, он ел нечто похожее на собачий корм, что, по его словам, было частью зональной диеты.
Он попросил своего давнего друга Джея Кокса написать сценарий о невероятно жестоком периоде между 1830 годом и Гражданской войной, когда банды правили улицами Нью-Йорка и сражались друг с другом. Но потом он снял «Бешеного быка», потом «Короля комедии», а затем «Последнее искушение Христа», и к тому времени, по его словам, момент уже прошел, и в Голливуде больше не снимались такие картины, как «Банды». Он имеет в виду (хотя и не говорит это в открытую), что Голливуд теперь снимает кино по формуле и избегает настолько амбициозных проектов.
Прошло двадцать лет, а он не переставал думать о фильме. И вот, спустя год после запланированного выхода, окруженные слухами, «Банды Нью-Йорка» появились на экране.
В фильме (премьера состоится в пятницу) Леонардо ДиКаприо исполняет роль Амстердама Валлона, крутого ирландского парня, чей отец был убит, когда возглавлял банду недавно прибывших иммигрантов «Мертвые кролики». Дэниел Дэй-Льюис играет Уильяма Каттинга, известного как Мясник Билл, лидера банды «Нативистов», презирающей иммигрантов. Кэмерон Диаз играет Дженни Эвердейн, карманницу и аферистку, когда-то она была женщиной Билла, но теперь любит Амстердама.
Фильм был снят за несметные миллионы (эта цифра то и дело меняется) в роскошных декорациях, построенных на римской киностудии «Чинечитта», воспроизводящих печально известный район Нью-Йорка Файв-Пойнтс в предвоенное десятилетие. Ни в одном другом фильме не были столь убедительно показаны бедность и убожество Америки: иммигранты ютятся на полках в ночлежке, голодные дети умирают на улицах, нет закона, кроме власти сильных мира сего, и все сражаются друг с другом.
«Это не о том, как парни в париках пишут гусиными перьями», – говорит Скорсезе, хохоча над своей миской, и объясняет, что фильм следует воспринимать как «оперу, а не документальный фильм», что он играл с фактами, чтобы лучше рассказать историю. Например, у него есть сцена, в которой военные корабли стреляют из пушек по бунтующим призывникам. «На самом деле они выгрузили несколько гаубиц и стреляли с суши, – уточнил он. – К ним присоединились армейские войска, только что вернувшиеся из битвы при Геттисберге, – мне пришлось это вырезать; и войска были непримиримы к призывникам и боялись, что могут столкнуться с восстанием под руководством британцев».
Об этом и многом другом Скорсезе рассказывает за обедом. Он не из тех кинопромоутеров, которые злоупотребляют рекламными клише и хотят во что бы то ни стало продать свою картину. Он говорит все, что приходит ему в голову, и я узнаю, что он считает «Реку» лучшим фильмом Жана Ренуара, с удовольствием снял бы фильм по книге Джозефа Конрада, наконец-то дочитал «Улисса» Джеймса Джойса, что ему нужно работать, потому что он вложил половину гонорара в «Банды Нью-Йорка», и что режиссерская версия фильма не выйдет на DVD. Последнее он особенно подчеркивает, поскольку ходили слухи о его конфликте с главой Miramax Харви Вайнштейном по поводу хронометража фильма. «Спор был о том, как картина будет смотреться на экране, а не о том, насколько она длинная», – говорит он. Мартин рассказывает о процессе монтажа с Тельмой Шунмейкер (она работала над всеми его картинами): как они делали версии фильма от трех часов и сорока минут до двух часов и тридцати шести минут.
Они проводили тестовые показы: «Это фильм, который нужно было заранее проверить на зрителях, потому что в нем много информации. Насколько хорошо она донесена до зрителя? Что не донесено? Сколько показано такого, о чем можно просто забыть?»
«В какой-то момент, – сказал он, – фильм стал слишком коротким. Сцены сменялись слишком быстро. Я добавил три или четыре минуты, уточнил некоторые другие моменты. Ритм все равно сбивался, я это чувствовал. Так продолжалось около года. В какой-то момент я слишком многое вернул».
По его словам, дискуссии с Вайнштейном всегда сводились к тому, чтобы найти хронометраж, при котором картина будет работать. Когда об этом прознала пресса, дискуссии трактовали как конфликт. «Сейчас фильм длится сто шестьдесят восемь минут, – сказал он, – и это правильный хронометраж, поэтому не будет режиссерской версии: это и есть режиссерская версия».
Скорсезе объясняет, пылая энтузиазмом. Я знаю его тридцать пять лет, и так было всегда: он любит кино упоенно, почти безумно; им движет отчаянное рвение создавать фильмы и говорить о них. Слова льются из него рекой. Я записал на диктофон ровно сорок пять минут нашей беседы. Она содержала 8731 слово, что означает, что он говорил со скоростью 194 слова в минуту, – но на деле даже быстрее, потому что на части записи говорю я. Я пишу это для того, чтобы проиллюстрировать, что в то время, как многие люди кинобизнеса говорят осторожно и даже с параноидальной скрытностью, Скорсезе открывает нам все карты.
Художник-постановщик фильма Данте Ферретти воссоздал катакомбы, вырубленные в скале Манхэттена.
«Такие же подвальные потогонные цеха есть в Чайна-тауне. Один мой друг несколько лет назад копался в
