ничто в этих результатах не оправдывает ночного пребывания, так что я не понимаю, почему она все еще здесь.
Доктор переводит взгляд с одного на другого.
— В основном потому, что ваша мать попросила об этом.
— Невероятно, — бормочу я. — Спасибо.
Ульрике требовалось внимание. По-видимому, всего этого «может быть, у меня сердечный приступ» было недостаточно. Она хотела, чтобы все мы были здесь. Ей нужно было, чтобы Роджер помчался за стейком, я прыгнула в самолет, а Марен сидела рядом с ней, волнуясь, двенадцать часов подряд.
Доктор выходит из палаты, оставляя нас наедине. Как обычно, я здесь плохой парень, и меня это не особенно волнует.
— Хорошая работа, мама. Рада, что пролетела четыре часа, когда с тобой все было в порядке и ты попросила оставить тебя в больнице. Надеюсь, это было достаточное количество внимания.
У Марен округляются глаза. Обычно я обращаю свой гнев на тех, кто причинил боль ей и моей маме, на них он направлен крайне редко. На ее изящном лбу появляется морщинка.
— Кит, — ругает она, — ты сбежала за несколько минут до вечеринки, на которую мама потратила месяцы, так что не надо тут задирать нос. Особенно когда ты оставила нас разгребать твой бардак, а сама укатила загорать. — Она машет на меня рукой, как будто моего цвета кожи достаточно, чтобы осудить меня практически за все.
В обычной ситуации это могло подействовать на меня, но не сегодня.
— Интересно, ты хоть представляешь, сколько твоего бардака я разгребла? — спрашиваю я. — Вы обе. Мама, скольких твоих бойфрендов мне пришлось выставить за дверь? Маре, неужели ты не помнишь, что это мне, а не тебе пришлось расставаться с Райаном Николлом от твоего имени, потому что ты была слишком напугана, чтобы сделать это? Ты помнишь, что это я, а не ты, вывозила все твои вещи из той квартиры? И вы обе знаете, что это только верхушка айсберга. Так что мне жаль, что раз в жизни вам пришлось разгребать мой бардак. Но было бы здорово, если бы вы сделали это без такой обиды, потому что я уверена, что не обижалась миллион раз, когда делала это для вас. — Я поднимаю свой чемодан. — Я рада, что с тобой все в порядке, мам, но тебе не нужно оставаться здесь. Я иду спать.
Я выхожу, и Чарли идет за мной.
Мои глаза прищуриваются. Он тоже не избежит моего гнева.
— Ты, как никто другой, должен был догадаться, что это полная чушь.
Он поднимает руки.
— Я не собираюсь быть человеком, который отказывает Ульрике во внимании, когда она в нем нуждается. И ты понимаешь, что ничего этого не случилось бы, если бы ты просто перестала решать ее проблемы. И Марен тоже, если уж на то пошло.
Я фыркаю.
— Ты либо сошел с ума, либо снова начал пить.
— Я никогда не переставал пить, — говорит он с ухмылкой, — и я уверен, что ты это знаешь. Это мое любимое занятие.
Я поднимаю бровь.
— Второе любимое занятие, — поправляет он. — Но как бы то ни было, позволь им некоторое время самим сражаться в их собственных битвах, Кит.
— Сражаться в их собственных битвах? — спрашиваю я. — Ты видел, что здесь только что произошло? Никто в этой комнате не знал диагноза и даже не догадывался, какие анализы были сделаны!
— Я не говорю, что у них сразу все получится, — говорит он более мягко. — И я не говорю, что ты не должна вмешиваться в такие моменты, когда речь идет о жизни или смерти, ведь ты единственная, кто обладает медицинскими знаниями. Но ты сделали их беспомощными.
— Я не делала их беспомощными. Они были такими. Они пришли в этот мир такими. Вот почему мне приходится вмешиваться.
— Все приходят в мир беспомощными, сестренка. Жизнь делает нас твердыми. — Он смеется. — Это прозвучало двусмысленно, но, думаю, ты поняла, что я имел в виду.
Возможно, но это не меняет того факта, что Марен и моя мама совершенно не приспособлены к реальному миру.
— Я просто не хочу, чтобы они пострадали.
Он кивает.
— Я знаю. Потому что в некоторых вопросах ты тоже слишком мягкая. Тебе больно видеть, как они страдают.
Я вздыхаю, внезапно почувствовав себя вымотанной этим разговором и днем в целом.
— Слишком много рефлексии для человека, который только что потратил шестизначную сумму на то, чтобы удалить в Интернете компрометирующее видео.
Он смеется.
— Я читал в холле статьи о родителях-вертолетах14 и подумал о тебе. Но в любом случае, прими это к сведению. Вполне возможно, что ты могла бы остаться там, где была, если бы они не предполагали, что ты примчишься обратно, чтобы взять на себя ответственность.
Я спускаюсь по лестнице и вызываю такси. Я уверена, что Миллер уже вернулся в свою квартиру, скорее всего, уже в постели, и ему определенно стало легче от того, что все это осталось позади. Но, поскольку он написал смс с просьбой сообщить ему, как только я что-то узнаю, я набираю быстрое сообщение.
Я: Привет. С моей мамой все в порядке. С ней абсолютно все в порядке, и я уже еду домой. Мне жаль, что все так закончилось. Спасибо тебе огромное, что взял меня с собой. Это очень много значило для меня.
Он ничего не отвечает, и, наверное, это хорошо. Все закончилось как нельзя лучше — никаких длинных прощаний, никаких ложных обещаний, никаких намеков на то, что мы можем как-то продолжить отношения, хотя мне бы этого очень хотелось. Это был настолько чистый финиш, насколько возможно.
Водитель останавливается перед моим домом. Я машу швейцару и направляюсь в квартиру, в которой больше не хочу находиться.
Раньше мне нравилось это место. Мне нравились панорамные окна и то, что, встав в самом дальнем углу, я могла увидеть Эмпайр-стейт-билдинг. Но это не риф «Морская звезда». Это не пляж с белым песком и чистейшей водой. Это не Миллер, идущий следом, когда я забираюсь в душ.
Даже душ разочаровывает. Я хочу, чтобы дул теплый бриз и в крыше был люк для света. Я хочу, чтобы Миллер улыбался мне, открывая дверь в душевую, и чтобы у него появлялись ямочки.
А потом я хочу проснуться рядом с ним, теплым и загорелым, увидеть, как он дарит мне
