— Знает ли кто-нибудь еще о ее привычках в интимной жизни, кроме вас госпожа?
— Нет. Я одна обслуживаю ее. Эти глупые бабочки, которых она называет своими горничными, ничего не делают, только поют да хихикают. У них совсем нет мозгов.
Слабый намек на улыбку появился на губах Лонгина.
— Никто не станет подозревать ее, госпожа. Но одно мне все-таки не нравится: почему царица не признает римлянина?
— Моя девочка всегда была искренней, — сказала Баб. — При мне она не упоминала о нем, а если бы у нее было о чем рассказать, она бы поделилась этим со мной. Нет, Кассий Лонгин, она ничего не сказала, потому что ничего не помнит. Она действительно верит, что это ребенок Одената.
Лонгин кивнул.
— Возможно, — сказал он. — Да, это вполне вероятно. Ведь в ту ночь она была в шоке. И пока все вокруг нее горевали, она взяла на себя всю ответственность.
— Кассий Лонгин, а что бы вы посоветовали в такой ситуации? Что нам делать?
— Ничего, — сказал он. — Если царица вспомнит, что произошло в ночь убийства Одената, тогда, я полагаю, она найдет нужное решение.
— А как же римлянин? Он бродит вокруг нее, словно томящийся от любви юнец, — сказала Баб.
— Я объясню ему, что случилось.
— И вы скажете, что это его ребенок?
— Нет. Маловероятно, что в раннем детстве у ребенка появится большое сходство с ним. Лучше всего ему не знать об этом. Баб пристально взглянула на Лонгина.
— Почему? — спросила она. Лонгин вздохнул.
— Не знаю, госпожа, но я не могу допустить, чтобы он помешал ей выполнять ее обязанности. Марк Бритайн — старомодный римлянин. Для него женщины — это домохозяйки, не более. Пока он не пересмотрит свои взгляды, я не могу допустить, чтобы он каким-либо образом серьезно влиял на царицу.
— Я понимаю ваши доводы, Кассий Лонгин, но не уверена, что вы правы. Но все же буду выполнять ваше решение.
После этого они расстались, и Лонгин почувствовал себя более уверенно, найдя союзника в лице старой няни царицы. Теперь ему оставалось убедить Марка Бритайна, что царица не помнит ничего, что касается их кратковременных отношений. На лице у него появилась недовольная гримаса. Поистине ужасную задачу поставили перед ним боги: убедить этого мужественного человека, что женщина, которую он обожает и которая принадлежала ему, ничего не помнит о ночи любви. Он размышлял, есть ли у Марка Бритайна чувство юмора.
Он ожидал вспышки гнева и почувствовал удивление и облегчение, когда вместо этого услышал слова участия и тревоги.
— Как ты думаешь, у нее со здоровьем все в порядке, Кассий Лонгин?
— Если не считать того, что всякие воспоминания о вашей связи у нее исчезли, в остальном ее здоровье превосходно, — ответил он.
— Вспомнит ли она когда-нибудь об этом?
— Я ведь не врач, Марк. Честно говоря, не знаю. Однако есть одна вещь, которую тебе следует знать. Царице предстоит родить посмертное дитя Одената.
Он пристально смотрел на римлянина, чтобы увидеть его реакцию. Неужели он догадается?
— Мне придется начинать с ней все сначала, и, возможно, это к лучшему, — рассеянно заметил Марк. — Посмертное дитя, ты говоришь? Несчастный ребенок! Так никогда и не узнает своего отца!
Вот и вся реакция. Кассий Лонгин чуть не закричал во весь голос — так велико было облегчение, которое он почувствовал.
И вот теперь, шесть месяцев спустя, они с римлянином расхаживали по прихожей царицы, ожидая рождения ребенка. За прошедшие месяцы Марк воспользовался возможностью поухаживать за царицей, и она уже начала отвечать ему взаимностью. Сколько раз он видел их гуляющими по дворцовому саду! Сколько трапез разделила она с ним! Почти каждый вечер он ужинал с Зенобией и ее сыновьями. Юный царь и его брат поддались обаянию римлянина. Марк стал для них примером для подражания. Они восхищались им и уважали его взгляды, которые, как вынужден был признать Лонгин, практичны и здравы. Он не мог не думать о том, что произойдет, когда Зенобия произведет на свет ребенка и оправится от родов. Поглотит ли их снова та страсть, которая захватила их в ту единственную ночь?
Из спальни царицы послышались стоны, и римлянин побледнел.
— Недолго ей осталось мучиться, — произнес он.
— Откуда ты знаешь? — спросил Лонгин.
— Я — самый старший из четверых детей.
Из спальни послышался пронзительный крик, а потом — громкий плач. Зенобия натужилась в последний раз и выдавила послед. Потом обеспокоенно спросила:
— Как с сыном, все в порядке? У него нет изъянов? Юлия, протиравшая малыша подогретым оливковым маслом, на мгновение оторвалась от своего занятия и сказала:
— Твоя дочь безупречна, дорогая подруга. Это восхитительная маленькая красавица.
— Дочь? Я родила дочь? Ты, несомненно, ошиблась, Юлия. Взгляни-ка снова! Не может быть, чтобы я родила дочь!
— И все же это так, Зенобия. Но это еще не конец света. Зенобия откинулась на ложе. Она страшно устала, однако мозг работал четко. Баб, ее верная Баб, тем временем обмывала свою хозяйку.
— Какое счастье, что я вновь смогу растить маленькую девочку! — громко ликовала она. — У тебя уже есть два прекрасных сына, дитя мое. А дочь станет утешением на старости лет.
Она помогала поддерживать Зенобию, пока две горничные меняли белье на ложе царицы. Зенобия беспокойно попросила Юлию:
— Дай мне ребенка! Я хочу взглянуть на него. Она все еще никак не могла заставить себя произнести слово «ее», — — Одну минуту! — запротестовала Баб, вытирая свою хозяйку губкой, смоченной душистой водой.
Потом надела на нее свежую льняную ночную сорочку и помогла снова лечь в постель. Покрывала вокруг подвернули, и Баб с неумолимым видом стояла рядом, когда Зенобии подали питательный напиток. Царица выпила его с недовольной гримасой.
— Почему все, что полезно, имеет такой ужасный вкус? — спросила она, подавая Баб пустой бокал. — Ну, а теперь принесите мне ребенка!
Юлия приблизилась, баюкая запеленутый сверток, издававший тихие мяукающие звуки.
— Вот, взгляни, — сказала она, кладя ребенка на руки Зенобии.
Зенобия обратила взгляд на ребенка. Он не был похож ни на Вабу, ни на Деми. Потрясенная Зенобия пристально всматривалась в девочку. У нее голубые глаза, и их выражение казалось ей необычайно знакомым! Тут у нее закружилась голова, и она крепко прижала к себе ребенка. Сквозь мутную красноватую пелену до нее донесся чей-то голос:
— Я люблю тебя. Я всегда любил тебя. Я любил тебя в незапамятные времена и буду любить еще долго после того, как всякие напоминания о нас будут стерты с лица земли.
Голова прояснилась довольно быстро.
— Уберите ее прочь! — почти закричала она, протягивая сверток. — Прочь!
