Читаем без скачивания История Византии - Джон Норвич

Лиутпранд прибыл 17 сентября и вскоре получил у императора аудиенцию. Вначале Лиутпранд слегка растерялся, когда обнаружил, что, в то время как другие послы привезли великолепные подарки, его собственный повелитель не прислал ничего, кроме письма, в котором все было ложь. К счастью, у него при себе имелись дары, которые он намеревался преподнести Константину от себя лично; теперь же ему пришлось сделать вид, что они присланы Беренгаром. В числе этих даров оказались «четыре карзимасии — молодые евнухи, у которых были отрезаны не только яички, но также и пенисы; эту операцию совершали торговцы в Вердене, которые затем экспортировали их в Испанию, получая огромную прибыль».

И на внутреннем фронте Константин продолжал политику, начатую Романом. Значительная часть законодательных актов его предшественника была направлена на защиту стратиотов[55] от богатой феодальной аристократии, ныне повсеместно получившей именование «донаты» («могущественные»). Константин, будучи сам аристократом, неизбежно должен был испытывать гораздо больше симпатии к этой последней группе, чем его армянский тесть-выскочка; как мы уже видели, Константин не делал тайны из своей особой дружбы с семейством Фоки. Однако с самого начала он упорно продолжал проводить аграрную политику Романа: в 947 г. василевс даже распорядился немедленно осуществить реституцию без компенсации всех крестьянских земель, которые были приобретены донатами с момента фактического обретения Константином верховной власти. И к концу его правления условия жизни владевшего землей крестьянства, которое составляло фундамент всей экономической и военной мощи империи, оказались намного лучше тех, что наличествовали сто лет назад.

В сентябре 959 г. император отправился в Азию, чтобы повидать своего старого друга — епископа Кизикского. Из Кизика он поехал в Бурсу в надежде, что прославленные местные горячие источники помогут ему исцелиться от постоянной лихорадки; когда же это лечение не помогло, василевс направился в высокогорный монастырь, находившийся примерно в двадцати милях от города. К этому времени, однако, было уже ясно, что он смертельно болен: монахи наказали ему готовиться к смерти. Константин спешно вернулся в столицу, где 9 ноября 959 г. умер в возрасте пятидесяти четырех лет в окружении скорбящей семьи: присутствовали его жена Елена, пять его дочерей и двадцатилетний сын Роман, унаследовавший трон.

Ни одно византийское царствование не имело такого благоприятного начала, как правление Романа II. Экономическая и военная мощь империи оказалась значительнее, чем когда-либо на протяжении последних столетий; в плане интеллектуальном, профессиональном и культурном македонский ренессанс[56] был на самой вершине. Законный сын всеми любимого императора, рожденный, как и отец, в пурпуре, Роман унаследовал и его физическую стать, и обаяние. Роман пользовался огромной популярностью у женщин, и неудивительно, что он и сам наконец влюбился.

Еще в детстве Роман был обручен с Бертой из рода Гуго Арльского, но она вскоре умерла. В 958 г. Роман неразумно отверг новую невесту, предложенную ему отцом, — в пользу дочери хозяина одного из постоялых дворов в Пелопоннесе, взявшей имя Феофано.

В истории не найти более яркого примера роковой женщины. Начать с того, что красота ее поражала воображение. Феофано была также крайне амбициозна и при этом совершенно свободна от каких-либо ограничений морального порядка. И хотя ей едва исполнилось восемнадцать лет к моменту восшествия ее мужа на престол, она уже всецело руководила им. Став императрицей, Феофано первым делом решила разобраться со свекровью и пятью ее дочерьми. Елену отослали в дальний конец дворца, где в сентябре 961 г. ей пришлось умереть в полном одиночестве; все пять принцесс, одна из которых, Агата, на протяжении ряда лет являлась конфиденциальным секретарем императора Константина, а позже его сиделкой, были принуждены постричься в монахини. Напрасно брат молил за них — молодая императрица стояла рядом с неумолимым видом, в то время как патриарх Полиевкт собственноручно состригал сестрам волосы. Напоследок Феофано нанесла им еще один удар — принцессы были отправлены в пять разных монастырей.

Благодаря императрице многие высокопоставленные деятели в правительстве и при дворе также потеряли свои посты, однако два человека из числа самых влиятельных остались у власти. Василий, бывший управляющий императорским двором, получил новый титул «проэдр»[57] и фактически стал правой рукой императора, а его предыдущий пост занял евнух Иосиф Вринга, на протяжении последних лет правления Константина совмещавший обязанности верховного министра и верховного адмирала. Хроники рисуют Врингу как способного, однако довольно зловещего персонажа. Очень умный и энергичный, обладавший безграничной способностью к тяжелой работе, он также оказался жадным, своекорыстным и жестоким человеком. Последней волей умирающего Константина было оставить его во главе правительства; с восшествием Романа на престол власть Вринги заметно усилилась.

Молодой Роман пробыл на троне лишь несколько недель, как начались приготовления к новой экспедиции на Крит, которая, по плану, должна была стать намного более масштабной, чем все предыдущие. Общая численность войск, включая наемные отряды русов и скандинавских варягов, вооруженных боевыми топорами, составляла более 50 000 человек. Флотилия состояла из 1000 дромонов, 308 транспортов и не менее 2000 огненосных кораблей.

Командование этими весьма серьезными вооруженными силами было доверено внешне некрасивому, суровому, глубоко религиозному военачальнику сорока семи лет, который выказал себя одним из величайших полководцев за всю историю Византии. Имя его было Никифор Фока. Его деду, которого звали так же, принадлежит слава отвоевания Южной Италии во времена правления Василия I; его дядя Лев возглавил сопротивление Роману Лакапину; его отец Варда командовал имперскими армиями в войне с сарацинами Востока, пока ужасная рана в лицо не положила конец его военной карьере. Никифор был очень силен физически, бесстрашен в бою и всегда готов молниеносно отреагировать на любые изменения в ходе сражения. Неизменно внимательный к нуждам своих солдат, он пользовался их абсолютным доверием. Вне армии у него не было никаких интересов, кроме религии. Жизнь Никифора отличалась почти монашеским аскетизмом, он проводил часы в беседе или переписке с людьми высокого духовного склада. (Из их числа Никифор испытывал наибольшую привязанность к афонскому отшельнику Афанасию, впоследствии канонизированному.) У него совершенного отсутствовали качества, способствующие продвижению в свете. Многим он казался холодным и замкнутым.

В последние дни июня 960 г. огромная флотилия отплыла в сторону Крита. Никифор направил ее прямо к Кандии. Это был крупнейший город на острове; если бы удалось его взять, то и весь Крит долго бы не продержался. Осада продолжалась восемь месяцев, и с наступлением зимы — самой долгой и самой суровой за многие годы — боевой дух горожан начал сникать. Единственным утешением для них был вид полузамерзших врагов, жавшихся вокруг костров, и осознание того факта, что зимы зачастую причиняют гораздо большее неудобство осаждающим, чем осажденным. Но Никифору во время его ежедневных обходов каким-то образом удавалось вселять в своих людей силу, надежду и мужество.

Для него самого духовной опорой служил его друг Афанасий, которого он срочно вызвал с горы Афон. Никифор был убежден, что исключительно благодаря Афанасию из Константинополя в середине февраля прибыло долгожданное подкрепление с провиантом; византийцы воспрянули духом, город пал, и 7 марта 961 г. впервые за 136 лет имперское знамя вновь взвилось над Критом. Последовала обычная в таких случаях резня, а затем победоносный флот отправился домой, нагруженный до самых планширов награбленным добром одного из богатейших городов Восточного Средиземноморья.

Падение Кандии и последующее крушение власти сарацин на Крите явилось для византийцев победой, равной которой не было со времен Ираклия. Когда известия об этом достигли Константинополя, в соборе Св. Софии провели всенощную благодарственную службу, на которой присутствовали император и императрица. Среди огромной массы молящихся присутствовал один человек, который отнюдь не ликовал, а скорее был встревожен. Евнух Иосиф Вринга издавна ненавидел семейство Фоки, а Никифор неожиданно стал героем империи. Победоносные военачальники всегда представляли опасность, находясь на пике своей славы, и, осознавая, как далеко могут простираться амбиции Никифора, Вринга решил предпринять превентивные меры. Когда Никифор Фока гордо вступил в Константинополь, его по идее должны были приветствовать Роман и Феофано и публично поздравить с великим свершением. Однако полномасштабных чествований имперского масштаба, которых он ожидал и заслуживал, устроено не было. К тому же Никифору ясно дали понять, что он сейчас нужен не в столице, а на Востоке. Военачальнику ничего не оставалось, кроме как подчиниться монаршей воле.