хотя меня как будто любят.
Сальвадор отметил леину непривычную скромность – а ведь, по слухам, на нее мало что не молились.
– Они тебе ближе? – Задавая вопрос, он лелял надежду, что дочь не запнется с ответом.
Однако Лея несколько секунд уделяла десерту чуть больше внимания, чем требовалось для наполнения ложечки.
– Они другие, – в конце концов изрекла она. – Открыто радуются, горюют в голос. В этом есть что-то честное, хотя едва ли разумно под предлогом искренности говорить ближним все, что вздумается. Эти люди по-своему упрямы, но и очень ведомы, что несколько меня пугает.
– Словом, ты находишь их более живыми, – предположил отец.
Лея пожала плечиком.
– Возможно. Она забавно веселятся и пляшут на праздниках, но я сварила уже достаточно “отрезвений”, чтобы перестать романтизировать их досуг.
Сальвадор не сводил с дочери проницательного взора.
– Почему ты до сих пор там? – спросил он вдруг болезненно и резко. – Моя настойчивость так превосходит их недостатки, что ты терпишь и окружение, и бытовое неустройство своего обиталища?
Юная магичка покусала губу, еще раз обдумывая верность объяснения, которое вывела для себя иными бессонными ночами.
– Я нужна им, и сейчас это помогает мне взрослеть, – произнесла она. – Ты дал мне столько умений, но даже одаренные жены едва ли имеют возможность служить империи. Отведенная им благотворительность мало доходит до адресатов. Только там я верю, что ты учил меня не впустую.
"Наиграешься, как в куклы", – подумал Сальвадор. Услышь его дочь, не осмелилась бы возразить – эта мысль забредала подчас и в ее упрямую голову.
Однако, словно понимая все и так, оба оставили аргумент невысказанным.
– Жить при этом ты можешь дома, – широкая ладонь отца обвела все заманчивые преимущества леиной огромной комнаты перед нынешней душной ее каморкой.
– Они никогда не осмелятся позвать меня отсюда, – покачала она головой, стараясь не смотреть на очевидное.
– Для новой порции “отрезвенья”? – С обескураживающей проницательностью уточнил отец.
Лея ответила согласной усмешкой, но говорить продолжила твердо:
– Нередко так, но и оно спасает семьи. То, что мнится нам обыденным, там звенит как чудо. Зимой, благодаря секундному заклинанию очищения, я уберегла вдову с дочерью от потери крыши над головой, – Лея помолчала. – Может быть, мне самой требуется некоторое отрезвение после стольких лет на полном довольстве.
Магистр тоже не спешил с ответом, изучая дочь с каким-то новым интересом.
– Без этих лет на довольстве ты ничем бы не смогла им помочь, твои умения свелись бы навыкам выживания, – наконец, возразил он почти мягко. – Я столь многое еще тебе не передал.
Приходя к ней в январе, он уже заявлял нечто сходное. Тогда Лея отвечала остро и холодно. Теперь она устремила на него взгляд почти просящий.
– Я благодарна вам, отец, хотя и не сразу поняла это, – огорошила она его. – Прошу у вас прощения за свой побег и мечтаю продолжать учиться, если вы позволите приходить иногда для уроков.
Сальвадор поджал губы, чтобы затаить, как подпрыгнуло его сердце. Он еще отец! Еще наставник! Еще нужен своей маленькой Лее.
– Прости за то, что был жесток, – язык его не повернулся озвучить слово “хвост” в нынешней доверительной обстановке. – Твой дом всегда открыт и занятия мы можем продолжить.
Сальвадор размышлял еще мгновение.
– Позволь мне одну малость, – добавил он, – оплачивать пока за тебя гильдейские взносы, чтобы избавить от призрака нищеты. В остальном поступай как знаешь, можешь даже присмотреть приличный дом в своей новой округе, я выделю средства. Нужно тебе пока возиться с этими людьми – изволь.
Лея не спешила ликовать. Примирение еще не означало, что отец готов отступиться от всего, что распланировал на ближайшие десять лет их жизни.
– Будут и условия, не так ли? – Угадала она.
– Только одно, – вздохнул магистр, – дай Алессану шанс. После твоего побега он проявил свои лучшие качества.
– О, значит, я бежала не напрасно, – улыбнулась Лея, отправляя, наконец, в рот ложечку мороженого.
Сальвадор посмотрел на нее неожиданно печально:
– Алессан в самом деле стал мне как сын, при том чуткий и мудрый. Не раз и не два он останавливал меня, когда я рвался вернуть свою малышку силой. Ты ему не безразлична. Я не требую клятвы, просто присмотрись к нему… пожалуйста.
Смакуя лакомство на языке, Лея тихо беззаботно рассмеялась:
– Вы не о том волнуетесь, отец. Ваш протеже вполне самостоятельно обеспечил себя возможностью дважды в седмицу демонстрировать мне свои выгоднейшие ракурсы.
Резчик
В Итирсисе: 1 мая, понедельник
В щербатую входную дверь Виола постучала столь решительно, что с карниза на нее посыпались труха и муравьи. Спешно отряхиваясь, она отступила к самому краю крыльца, покуда и сам прелый карниз не сверзился ей на голову.
Дряхлость избы казалась тем диковиннее, что хозяйствовал в доме лучший краснодеревщик столицы, если только громкое звание сие не обветшало вместе с жилищем.
Виола подозревала, что хозяйствовал Леон так же, как и работал – все больше боком на полатях.
За дверью угадалось какое-то движение, детский глаз прильнул к щели.
– Тетя Виола Базилевна? – уточнил босоногий наследник резчика и отворил, не дожидаясь ответа. Процесс был исключительно церемониальным, ибо подозрительно запираться от соседей в светлое время суток на Зеленой улице привычки не имели.
Титулованная “тетей” девица аккуратно переступила подгнивший порог и миновала сени.
Утварь в знакомой горнице была менее уставшей от жизни. На свежем настиле утвердились крепкий стол и лавки, под окном в утреннем солнышке сияла прялка нового теса. Золотые руки хозяина не добрались до сруба, но в недрах дома, как известно, "мужик сказал", женщина напомнила нужное число раз – и мебель вся была исправлена, а затем обильно декорирована салфетками. Лошадки простым крестом на покровах сундуков и занавесках искусно отвлекали внимание от густой черноты балок на стыке со стенами. Наперекор им пахло жизнью, ржаным хлебом и липовой щепой из самовара. Дополняя идиллическую картину, посреди комнаты торчали трое детей, отвлеченных от игры с чурочками на заднем дворе.
Виоле не долго пришлось искать глазами хозяина.
– Доброго дня, Леон Ардович, – строго обратилась она к спине на высокой печи, уже холодной по случаю начала мая.
Синее сукно рубахи нехотя зашевелилось, и к девице обернулось заросшее лицо мужчины средних годов. Глаза на нем отнюдь не были заспанными, но вмещали изрядную долю мировой тоски.
– Здорова ли ваша супруга? – Осведомилась Виола.
Резчик сел. Он не был уверен в благополучии супруги, на которую почти не подымал очей последнюю седмицу. Щи становились все водянистее, но на столе возникали вовремя – должно быть, все шло своим порядком.
