– А ко мне в Нью-Йорк, значит, согласится? – недоверчиво поинтересовалась Сима.
– Согласится, даже не сомневайся! – Глеб уверенно кивнул. – Тетя Клава обожает детей, а внуков Господь не дал. Да она ради возможности понянчиться с ребеночком не то что в Нью-Йорк – к черту на рога отправится.
Тетя Клава появилась в их с Максимом жизни ровно через полтора месяца. Крупная, дородная женщина с роскошными формами и грубоватыми чертами лица окинула встречающую ее Симу внимательным, слегка скептическим взглядом.
– Ой, дитятко, шо-то ты совсем худая! Сразу видно, как в этой Америке, – она презрительно сощурила яркие, василькового цвета глаза, – относятся к питанию. Чипсы, хот-доги, кока-кола… Тьфу, а не еда!
Сима растерянно улыбнулась.
– Ну ничего, теперь тетя Клава и тебя, и малюка твоего накормит! А где Максимка-то?
– Дома.
– Так шо мы тут стоим?! – возмутилась гостья. – Дите там с чужими людьми, а мы тут прохлаждаемся! – Она пригладила пережженные химической завивкой кудри и бодро потрусила вперед.
Сима была так впечатлена энергичной мадам, что послушно засеменила следом. У нее даже не возникло вполне естественного вопроса, а знает ли тетя Клава, в какую сторону нужно идти.
Впрочем, в скором времени выяснилось, что тетя Клава великолепно ориентируется буквально во всем: в пространстве, во времени, в международной политике, в ценах на нефть и в курсах валют. По любому вопросу у нее имелось собственное «авторитетное» мнение. И если, не приведи Господь, находился смельчак, рискнувший оспорить это самое «авторитетное» мнение, тетя Клава мгновенно наливалась нездоровым багрянцем, раздраженно встряхивала пергидрольными кудрями и, гневно сверкая васильковыми очами, бросалась в бой с инакомыслящим. Победить ее в словесной баталии не представлялось возможным. Никакие аргументы, логика и здравый смысл не могли противостоять ее железобетонной уверенности в собственной правоте. Если тетя Клава решила, что белое – это черное, значит, так тому и быть.
Кроме всего прочего, она отличалась странным для человека, прожившего всю сознательную жизнь в заштатном украинском городке, высокомерием. Даже к Симе она относилась как к несмышленому, педагогически запущенному ребенку – снисходительно и с легким налетом жалости. Что уж говорить про прислугу?!
С первого дня своего пребывания в Нью-Йорке тетя Клава вела непримиримую войну с «темными америкашками». Она как-то сразу забыла, что ее пригласили в качестве няни, и добровольно взвалила на себя непосильное бремя домоправительницы.
Доставалось всем. И пожилому добродушному консьержу: «Старый пень! Только и знает, что спать на посту!» И приходящей домработнице: «Неряха и лентяйка. Совершенно не следит за порядком! Квартира превратилась черт знает во что!»
Но самое большое число колкостей и нелестных замечаний было адресовано кухарке, мексиканской эмигрантке Долорес, женщине не менее обидчивой и темпераментной, чем сама тетя Клава.
«Что это за еда?! Это же отрава, а не еда! Сплошной перец! Симона! Эта проходимка хочет, чтобы у тебя случилась язва желудка! Ты должна немедленно ее уволить, я вполне могу справиться без нее».
В ответ Сима тяжело вздыхала и отрицательно качала головой. Ее полностью устраивала стряпня Долорес и переходить с мексиканских блюд на борщи и галушки не было никакого желания. Тетя Клава обиженно поджимала губы и с видом оскорбленной королевы отправлялась в свою комнату, а на следующий день все повторялось сначала.
Она бесцеремонно вторгалась во владения Долорес, и у Симы закладывало уши от доносящихся с кухни воплей – темпераментный испанский, забористый украинский, ломаный английский сводили с ума и не давали сосредоточиться.
Почти месяц Сима покорно терпела это безобразие, а потом приняла соломоново решение.
С этого момента Долорес вменялось в обязанности готовить еду для хозяйки, а тете Клаве доверялось самое святое – кормить Макса.
Нельзя сказать, что конфликт сразу сошел на нет. Между женщинами по-прежнему вспыхивали перебранки, но теперь каждая чувствовала твердую почву под ногами и точно знала круг своих обязанностей. Постепенно противостояние перешло в здоровую конкуренцию, а взаимная нетерпимость – в некое подобие дружбы. На кухне и в квартире воцарились наконец мир и тишина.
Ежедневные препирательства тети Клавы и приходящей прислуги происходили днем, в то время, когда Сима была на работе, и это ее вполне устраивало. Впрочем, она готова была терпеть гораздо большие неудобства, чем склочный и обидчивый характер тети Клавы, ее взрывной темперамент и отвратительную привычку поучать всех и каждого, по одной-единственной причине.
Тетя Клава, эта воинствующая амазонка с нелепыми химическими кудрями, оказалась идеальной няней. Она души не чаяла в «своем Максимке», ревностно оберегала его от всех мыслимых и немыслимых напастей, пела чудесные колыбельные, гуляла с ним на улице, готовила изумительные супчики, паровые котлеты, суфле и фрикадельки, поила свежевыжатыми соками.
«Мой Максимка должен кушать только натуральные продукты».
Неудивительно, что все имевшиеся в доме детские консервы и каши быстрого приготовления были преданы анафеме и выброшены в мусор, а Симе пришлось битый час выслушивать лекцию о том, какой непоправимый вред наносят консервированные продукты хрупкому детскому организму. Косо смотрела тетя Клава и на детские витамины, которые Сима ежедневно давала Максу.
– Витамины должны быть естественного происхождения: лучок, морковочка, яблочки, виноградик… А ты все химией дите пичкаешь, – бурчала она, зная, что по этому вопросу «неразумная мамаша» занимает жесткую позицию и спорить с ней бесполезно.
– В наше время нет никаких гарантий, что в морковочке и яблочках все натуральное, – парировала Сима, и тете Клаве приходилось смиряться.
Время шло. Сима повзрослела, из упрямой девчонки превратилась в настоящую бизнес-леди. Тетя Клава почти не изменилась. Ну разве что сменила совковую «химию» на стильную короткую стрижку. Годы, прожитые в Штатах, никак не отразились на ее характере. Она по-прежнему смертельно обижалась из-за пустяков, до хрипоты отстаивала свою точку зрения, ругалась с Долорес и готова была придушить любого, кто посмел бы обидеть ее драгоценного Максимку.
А Макс из щекастого карапуза с редкими черными волосенками и глазками не поймешь какого цвета превратился в шустрого желтоглазого мальчугана с вечно разбитыми коленками.
Жесткие, как проволока, вьющиеся волосы, смуглая кожа и кошачий прищур – это от мамы. А все остальное, начиная с улыбки и заканчивая формой ушей – от отца. Постоянное напоминание о человеке, которого Сима и так ни на секунду не могла забыть.
