Подобное случилось и с царем Николаем, который вместе с князем Волконским, просматривая однажды счета императорского дома, обнаружили, что за год израсходовано губной помады на 4,5 тысячи рублей. Сумма показалась ему чрезмерной. Ему объяснили, что зима была суровой, и что императрица каждый день, а дамы и фрейлины каждые два дня расходовали по баночке помады, чтобы сохранить свежесть своих губ. Царь признал, что губы названных персон были свежи, но, в конечном счете, свежи не на 18 тысяч франков. Он обратился с вопросом к императрице, и она ответила ему, что испытывает отвращение к этому средству косметики. Он расспросил дам и фрейлин, и они ответили ему, что ее императорское величество не пользуется опиумной помадой, они тоже не позволяют себе ее употреблять. Наконец, он справился на этот счет у великого князя Александра ― ныне царя, и тот, порывшись в памяти, вспомнил, как в день, когда святили воду, он вернулся в Зимний дворец с потрескавшимися губами и послал за баночкой опиата. Когда велели принести нечто подобное, оказалось, что это стоило три франка! Значит, еще по-божески, если сравнивать со свечкой стоимостью всего лишь в два су. Это вот и называют un frais ― очковтирательство.
Итак, не стоит удивляться, если леса колокольни собора Петра и Павла сохраняются какие-нибудь год, два года, десять лет! Единственное, чему можно удивиться, так это исчезновению их в один прекрасный день.
Есть, однако, у колокольни собора Петра и Павла история, которая должна бы натолкнуть архитектора на мысль, как ускорить работы.
В 1830 году заметили, что одно крыло ангела, венчающего колокольню для красоты и в то же время играющего роль флюгера, надломилось и готово пасть с первой же бурей. Починка этого небесного крыла вызывала необходимость ставить очень высокие, и, следовательно, очень дорогие леса вокруг колокольни, поднятой над землей на 150 английских или примерно 400 французских футов. Леса оценивали в 200 тысяч франков. Это было накладно: затратить такую сумму денег, чтобы заколотить четыре гвоздя в крыло ангела; один гвоздь обходился в 50 тысяч франков. Думали-рядили, что делать: обсуждался и вопрос, не оставить ли поврежденное крыло, как есть, и будь с ним, что будет. Находились даже экономисты, которые утверждали, что ангел с одним крылом, став легче, будет лучше вращаться и будет показывать направление ветра быстрее и точнее, когда крестьянин по имени Петр Телушкин и кровельщик по профессии, попросил у властей разрешения сделать ремонт, чем вызвал обсуждение, без лесов и без любого другого вознаграждения, кроме возмещения понесенных им расходов, в чем нужно положиться на него, и платы за труд, после выполненной операции, от щедрот архитектора в той мере, в какой он ее оценит. Предложение показалось выгодным, и его приняли.
Дело было исполнено ко славе, самой высокой, мастера Телушкина, и без каких бы то ни было устройств, а только с веревкой, молотком и гвоздями, да еще молоток и гвозди, предназначенные для ангела, никак не помогали при восхождении. Великую радость испытали петербуржуа и огромный прилив гордости ощутили люди из народа, когда увидели, что Телушкин справился с задачей и осенил себя крестным знаменьем, благодаря бога за дарованную милость свыше, за то, что не свернул себе шею. Крыло ангела было починено, и через пять дней после того, как расстался с мостовой, Телушкин снова ступил на нее, такую расшатанную, какая бывает в Санкт-Петербурге, но более безопасную для него, конечно, чем бронзовая дорога с позолотой, которую он только что одолел. Внизу его ожидали охваченный неистовством народ и взбешенный архитектор. Среди поздравлений, которыми народ осыпал Телушкина, выделился голос архитектора:
― Крыло ангела не смотрится прямым, ― сказал он.
Глядя на ангела, затем оборачиваясь к архитектору:
― Думаю, ваше превосходительство ошибается, ― ответил Телушкин.
― А я, я повторяю, что крыло закошено в сторону, ― настаивал тот.
― Ладно! ― сказал Телушкин. ― Придется его выпрямить.
И он снова взялся за дело.
Но так как вопрос о вознаграждении решал архитектор, то Телушкин платы за труды не получил. Он вернулся к себе, и на какое-то время о нем забыли.
Месье Оленин, директор Академии, прослышал об этом приключении и о том, что несчастный кровельщик ничего не получил; пригласил Телушкина к себе и, попросив рассказать всю историю, представил его императору Николаю, который вручил крестьянину медаль и четыре тысячи рублей серебром. Обладатель таких денег, бедный Телушкин стал потерянным человеком. Раньше то ли было не на что, то ли в силу воздержанности, но он не пил. А с того дня не прекращал напиваться.
В России, к несчастью, пьянство в некотором роде поощряется правительством ― производство вина и других крепких напитков, которыми спаивают русский народ, предоставлено спекуляторам, именуемым otkoupchiks ― откупщиками, ― и поощряется следующим образом: чем больше народ пьет, тем больше дается откупа на производство спиртного.
Вот Телушкин и занялся активно тем, чтобы прибавить барыша винному откупу. В результате, во время холерного бунта в 1831 году, находясь в состоянии полного опьянения, на Сенной площади, что стала главным театром этого события, он выбросил какого-то медика из окна пятого этажа. Хорош он был или нет как врач, но разбился насмерть.
Признанный одним из главарей бунта и виновным в трагическом падении врача из окна, Телушкин был приговорен к наказанию кнутом и Сибирью. Был бит кнутом и отбыл в Сибирь. Ясно, что о нем не было больше ни слуху ни духу.
После того, как переедешь деревянный мост и спустишься на набережную, вытянутую с востока на запад, первый зеленый массив, который встречаешь, это ― Летний сад. На подъезде к нему нужно еще одолеть явно горбатый мост, переброшенный через речку Фонтанку.
Горбатый мост ― тоже из трудов Петра I.
Однажды, когда он самолично правил экипажем, везя шефа полиции обедать в свой домик, о котором поговорим в свое время, и который не следует путать с его первым домиком, рядом с крепостью, сохраняемым сегодня под стеклом, деревянный мост через Фонтанку рухнул под санями императора. Император и шеф полиции, оба оказались в реке. Петр выбрался на берег, помог в том же шефу полиции; затем, видя, что тот вылезает по его стопам живой и невредимый, он хватает свою историческую трость, которой имел обыкновение наказывать, и, как следует, отлупил своего компаньона как шефа полиции, ответственного за несчастный случай на Фонтанке.
После административного палочного взыскания:
― А! ― сказал он, ― пойдем теперь обедать; я вздул шефа полиции, но не моего гостя.
