– Мамочка, мамочка! – Ребёнок поднял стакан к глазам и взболтнул содержимое. Какая-то взвесь закружила в стакане, лениво, нехотя. – Это не вода!
– Молчи! – шикнула на него мать.
– Вон она какая красная, – сказал ребёнок, – и густая.
– Возьми мыло, умойся и поменьше задавай вопросов, попридержи язык, – велела мать. – Подними заслонки и марш на поле сажать рис.
В поле отец весело переговаривался со своими сыновьями:
– Вот будет здорово, если и дальше так пойдёт: силосные ямы полны, а мы сами умыты.
– Не беспокойся. Президент посылает на север своего представителя, убедиться, что разногласия там будут продолжаться ещё долго.
– Продлилась бы эта война ещё лет пятьдесят!
Они смеялись и распевали песни. А ночью лежали довольные и прислушивались к тёплому журчанию в Акведуке, он был наполнен до краёв и походил на реку, текущую по их землям навстречу утренней заре.
Прощай, лето
Farewell Summer 1980 год Переводчик: Р. Рыбкин
Прощай, лето!
Так выглядела бабушка.
Так повторял дедушка.
Так чувствовал Дуглас.
Прощай, лето!
Эти два слова шевелились на губах у дедушки в то время, как тот стоял на крыльце и глядел на озеро травы перед домом, и уже ни одного одуванчика, и цветы клевера, увяли, и деревья тронуты ржавчиной, и настоящее лето позади, а в восточном ветре запах Египта.
– Что? – спросил Дуглас. Но уже услышал.
– Прощай, лето! – Дедушка облокотился на перила крыльца, зажмурил один глаз, а другой пустил бродить по линии горизонта. – Знаешь, Дуг, что это такое? Цветок, он растёт по краям дорог, и название у него под стать сегодняшней погоде. Чёртово время все перепутало. Непонятно, почему снова вернулось лето. Забыло что-нибудь? Как-то грустно становится. А потом снова весело. Прощай, лето!
Высохший папоротник у крыльца повалился в пыль.
Дуг подошёл и стал около дедушки: может, тот поделится с ним зоркостью, способностью видеть то, что за холмами, желанием разрыдаться, счастьем минувших дней. Но удовольствоваться пришлось запахом трубочного табака и «Освежающего Тигрового Одеколона». В груди у него вертелась юла, то светлая, то тёмная, то переполнит смехом рот, то наполнит теплой солёной влагой глаза.
– Пойду-ка я съем пончик и посплю, – сказал Дуглас.
– Хорошо, что у вас, в северном Иллинойсе, так принято – набьёшь живот и ложишься.
Большая тёплая рука тяжело опустилась ему на голову, и от этого юла завертелась быстрей, быстрей и теперь, наконец, была вся одного красивого и тёплого цвета.
Дорога к пончикам была вымощена радостью.
Украшенный усиками из сахарной пудры, Дуг раздумывал, не погрузиться ли ему в сон, который, подкравшись сзади, проник к нему в голову и мягко в него вцепился.
В три тридцать пополудни всё его двенадцатилетнее тело наполнили сумерки.
Потом, во сне, он встрепенулся.
Где-то далеко оркестр играл странную медленную мелодию; и барабаны и медь звучали приглушенно.
Дуг поднял голову, прислушался.
Музыка стала громче, будто оркестр вышел из пещеры в яркий солнечный свет.
И еще она звучала громче потому, что если перед этим в духовом оркестре было вроде бы всего несколько инструментов, то по мере того как он приближался к Гринтауну, инструментов становилось больше, словно музыканты, размахивая над головой сверкающими на солнце трубами или длинными палками из лакричника, выходили прямо из земли безлюдных кукурузных полей. Где-то взошла, будто прося, чтобы по ней били, маленькая луна, и оказалось, что это литавры. Где-то взлетела с веток, в которых уже сорваны все плоды, и превратилась во флейты-пикколо стайка раздраженных дроздов.
– Шествие! – прошептал Дуг. – Но ведь сегодня не Четвертое июля, и День труда тоже прошел! Тогда почему?..
И чем громче звучала музыка, тем она становилась медленней, глубже и грустней. Будто огромная грозовая туча, проходя низко-низко, накрыла тенью холмы, залила мраком крыши и теперь потекла по улицам. Будто бормотал гром.
Дрожа, Дуглас ждал.
А шествие уже остановилось около его дома.
Зайчики от медных труб влетали в высокие окна и золотыми птицами метались в поисках выхода.
Дуглас посмотрел в окно, стараясь, чтобы его не заметили.
И увидел сплошь знакомые лица.
Дуглас заморгал.
Ибо на газоне перед домом стоял с тромбоном в руках Джек Шмидт, с которым они в школе сидят на соседних партах, и задрал вверх трубу Билл Арно, лучший друг Дугласа, и стоял обвитый трубой, как удавом, мистер Винески, городской парикмахер, и… постой-ка!
Дуглас прислушался.
В нижних комнатах царила мёртвая тишина.
Мгновенно он повернулся и сбежал по лестнице вниз. Кухня была полна запахом бекона, но в ней не было ни души. Столовая хранила память о лепёшках, но только ветерок в ней шевелил невидимыми пальцами занавески.
Он кинулся к парадному и выбежал на крыльцо. Да, в доме никого не было, зато перед домом яблоку негде было упасть.
Среди музыкантов стояли дедушка с валторной, бабушка с бубном, Попрыгунчик с детской дудочкой.
Едва только Дуг показался на крыльце, как они все оглушительно завопили, и, пока они вопили, Дуглас подумал о том, как все быстро произошло. Ведь только мгновение назад бабушка оставила на доске в кухне вымешанное тесто (на муке, которой оно посыпано, отпечатаны ее пальцы), только мгновение назад дедушка отложил в библиотеке в сторону Диккенса и Попрыгунчик спрыгнул с дикой яблони. А теперь они стоят в этой толпе друзей, учителей, библиотекарей и четвероюродных братьев с дальних персиковых садов, и в руках у них тоже музыкальные инструменты.
Вопль оборвался, и, позабыв о похоронной музыке, которую играли, пока шли через городок, все стали смеяться.
– Послушайте, – спросил наконец Дуг, – что за день сегодня?
– Что за день? – переспросила бабушка. – Твой день, Дуг.
– Мой?
– Твой, Дуг. Особенный. Лучше дня рождения, праздничней Рождества, великолепней Четвертого июля, удивительней Пасхи. Твой день, Дуг, твой!
Это говорил мэр, он произносил речь.
– Да, но…
– Дуг… – Дедушка показал на огромную корзину. – Тут для тебя земляничный пирог.
– И песочный земляничный торт, – добавила бабушка. – И земляничное мороженое!
Все заулыбались. Но Дуглас попятился, и у него было чувство, будто он сам огромный торт из мороженого и стоит на солнце, но не тает.
– Фейерверк, когда стемнеет, – сказал Попрыгунчик и посвистел в свою дудочку. – Темнота и фейерверк. И я еще даю тебе свою масонскую чашу, в ней до самого верха светляков, которых я собрал за лето.
– Не узнаю тебя, Попрыгунчик. Что случилось, что ты мне это даёшь?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
