Читаем без скачивания Имяхранитель - Азамат Козаев

Говори он горячечно, с пылом оскобленного самолюбия, было бы не так страшно. Но, милая бумага, я даже восклицательных знаков не поставила после тирады Огано! И это вовсе не преувеличение! Какое счастье, что пустынная улочка в этот момент ожила: с противоположной стороны въехал экипаж, сзади по брусчатке застучали каблуки, и Иван, предупреждая нервную вспышку слепого, внятно проговорил:

– Убери шпагу. Обещаю, что не скроюсь. Мне и самому интересно.

Огано молча убрал клинок, оглядел улицу в обе стороны и усмехнулся.

– Порой мне казалось, что я ошибаюсь. Ты ведь и шагу не сделаешь в сторону от пропасти, если кто-нибудь подумает, будто на этот шаг тебя сподвиг испуг или жажда жизни. Но я не ошибаюсь. Это именно ты.

– Завтра на рассвете. В грушевой роще, что в пяти километрах от города. – Иван не мигая, смотрел на Огано и чеканил слова, будто имперский глашатай. – Полагаю, клинки?

– Да, клинки.

– Вернемся в гостиницу. А по пути разъяснишь зигзаги своей прозорливой мысли.

Слепой отрешенно кивнул, и мы, словно троица закадычных друзей, не спеша двинулись в обратный путь.

– Да, я не был образцовым гвардейцем, – усмехнулся Огано на пути в гостиницу. – Но гораздо большим прегрешением против чести воина всегда считал безразличие и глупое солдафонство. «Есть», «Так точно», «Никак нет» – вот формулы бездумного равнодушия и готовности исполнить самый нелепый приказ. Да, мне не нравился тогда и не нравится сейчас пустозвон на троне, но это говорит лишь о том, что на плечах у меня не просто корчага под каской, а голова. Как водится, нескольких неравнодушных людей с горячим желанием что-то изменить оказывается достаточно. Нас троих спаяла цель, призрачная цель наставить нашу многострадальную Родину на путь процветания и блага, избавив народ от ничтожества на троне.

– Звучит, – усмехнулся Иван и кивнул. – Кругло, ровно, гладко. Часом, не манифест цитируешь, дражайший Огано? Очень похоже. Ни разу не споткнулся.

Слепой усмехнулся.

– Все дело погубила доверчивость моего товарища. Он имел неосторожность рассказать о наших планах тому, кого считал своим другом. Наивный. Надеялся, что тот воодушевится благородной целью.

– И что? – в испуге я затаила дыхание.

– В условленном месте я нашел своих друзей и… предателя, – звонко проговорил Огано. – Подлец держал в руке саблю, обагренную кровью моих товарищей, а они лежали на земле у дворцовой стены и доживали свои последние минуты на белом свете.

– Ой! – Мне не хватало дыхания, милая бумага. Неужели Иван оказался способен на такое? Я скосила глаза на обломка – тот шагал мерно и даже с шага не сбился, только квадратная челюсть размеренно ходила взад-вперед, да брови сошлись на переносице. Я и раньше подозревала в нем двойное дно, теперь появился реальный шанс открыть третье!

– Предатель все узнал и сделал черное дело собственными руками. Даже жандармам не донес, славу палача заговорщиков единолично загреб жадными руками. Я не успел рассчитаться с подонком, нагрянул караульный наряд – услыхали странный шум – у меня из рук выбили саблю и скрутили. Потом суд, Коллегия по этике и эстетике – я ослеп от удара эфесом по голове – и одну статью мне заменили другой. Вместо ссылки на Сибирь-Каторгу приговорили к отправке на остров Призрения. Сочли, что с меня и слепоты будет достаточно.

– Леденящая душу история, – ухмыльнулся обломок. – Но при чем здесь я?

– Не вижу твоего лица, – Огано повернулся к Ивану и замедлил шаг. – Но хорошо помню голос предателя. Какое-то время я гнал сомнения прочь, но теперь уверен: твой голос – голос предателя.

– Сомнительный аргумент.

– Это не все. Его тоже звали Иваном.

Мамочка, что происходит? Обломку человека прирезать – что наземь плюнуть, не кто-то рассказал, сама видела, так неужели все это правда? Чудовищная правда? Кажется, я пискнула от ужаса. Иван даже не взглянул в мою сторону. Все так же неспешно вышагивал по улице.

– Это все, Огано? Я мог и не быть гвардейцем. Жандармом или береговым полицейским.

– Нет, это не все. Гвардейская закваска пустила в тебе корни, и ничем ее не вытравишь. Она лезет наружу в самый неподходящий момент, но самое смешное – ничего этого ты даже не замечаешь. На панихиде старика Просто ты невольно вел себя, как гвардеец. Пару раз твоя рука сама по себе дернулась отдать честь, и лишь в последний момент ты вернул себя в настоящее. И едва не раньше ребят в карауле прошептал гвардейский девиз: «В крутой подъем духом ведом».

– Это все?

– Нет. Ты знал цель нашего сегодняшнего визита. Я ведь не сказал тебе адреса, но ты шел так, будто знаешь, куда идти. Припомни, ты поворачивал в нужных местах еще до того, как я говорил, что нужно свернуть. Тут живет Демосфий, некогда наш общий друг. Не-е-ет, это именно ты.

– Мало. И весьма умозрительно.

– И тот укол прямо в сердце, – Огано многозначительно подбросил в руке трость со шпагой внутри. – С тем же эффектом ты мог оставить на месте убийства визитную карточку. Впрочем, это ты и сделал. Дважды: в день предательства и недавно на корабле Удар в сердце…

– Ничего не помню, – буркнул Иван, пропуская меня в дверях гостиницы. – Ничего не помню.

На ночном столике Марии нашел эту тетрадь. Дневник. Глупо все это. Прочитал. Солнечные звери? Похоже на правду, во всяком случае, это многое объясняет. Проклятье, мало нам горгов…

Дописываю: утром встретились с Огано в грушевом саду. Не успели скрестить клинки – Мария закричала, схватилась за сердце и рухнула как подкошенная. Подхватил ее на руки и услышал шепот: «Солнечный зверь. Он пришел за мной». Тогда не понял, зато теперь ясно все.

Умерла. Но не сразу. Схватилась за сердце и рухнула как подкошенная. Да, это я уже говорил. За сердце. За сердце. Кладу в заклад голову – маленькое сердце никогда не порвется, оно закиснет, обрастет мхом, истлеет. Эта печальная участь ждет только большие сердца. Перед смертью бредила, по крайней мере, так мне тогда показалось. Глядела мимо меня, в никуда, и бредила. Странный бред. Звала Огано и шепотом повторяла: «Неужели ты не видишь?» Мы со слепым лишь переглянулись. Но, похоже, что Марию унесло в прошлое. Рассказывала, будто видит своими глазами. Не подличал и не убивал. Дословно, со слов Марии:

–…Иван узнал о заговоре и встал перед дилеммой: остаться верным долгу или друзьям? Презреть присягу – невозможно, предать друзей – тем более невозможно. Предложил выйти из ситуации с честью. Пусть все решит клинок. Долг и честь превыше всего. Как жаль, что иногда долг и честь являют собой две грани одного клинка. Судьба решила по-своему. Заговорщики пали в поединке. Этот момент и застал Огано у дворцовой стены. Не было предательства и удара в спину. Не было…

Не понял я, понял слепой. Усмехнулся и забубнил:

– И все окажется сложнее, чем представляется на первый взгляд, и черное станет белым, а белое черным… Обмануться легко, труднее признать очевидное. Прав был старик.

– Какой старик? Просто?

– Да. Все равновесно в этом лучшем из миров. Если кто-то убежит вперед, найдется и такой, что вернется назад. Старик убежал вперед, Мария вернулась в прошлое. Их больше нет, и все идет по-прежнему. Здесь. На месте. В настоящем.

А потом… Не ожидал. Гости. Семеро. Вышли на поляну и остановились.

– Доминик Огано! Вы подлежите поимке и возврату на остров Призрения. Соблаговолите пройти с нами!

Не спрашиваю, как нашли, сам много раз творил чудеса. Спрашиваю себя – и что Огано забыл на острове?

– По какому праву?

– Вы кто, дем? – Старший семерки кладет руку на эфес.

– Рысак в пальто. По какому праву?

– По праву служебных полномочий. Этот человек физически ущербен и подлежит репатриации на остров Призрения. Слепота!

– Редкостная чушь! Зрячему человеку нечего делать на острове калек.

– Зрячему? Что за вздор! Огано слеп. За попытку помешать имперским служащим…

– Зубы спрячь. Шпага в руках – достаточный аргумент?

– Что?

– Спасать не стану. Кто выживет, тот выживет. И расскажет глубокоуважаемой комиссии, в чем именно она не права. Укол в сердце – достаточное доказательство зрячести и невиновности?

Молчат. Идиоты. Переглянулся с Огано. Не-е-ет, помогать этим идиотам не стану.

Да и не нужно…

ЭПСИЛОН

…Политическая система Пераса относительно традиционна. Верховной властью обладает император, сочетающий в себе власть реальную и символическую. В этом утверждении нет никакого противоречия, ибо, наряду с действительной возможностью управлять, император является символом империи.

О символах. Герб правящего дома выполняется в двух вариантах: шитье и накладной барельеф. Герб представляет из себя щит, разделенный надвое вертикальной линией; на правой половине изображен человек, на левой – лев, и обоих венчает одна корона. Шитье для штандартов, флагов и вымпелов регламентом предписывается исполнять в следующем колере: та половина щита, на которой изображен человек, вышивается золотой нитью, человек – серебряной; половина щита, на которой изображен лев, вышивается серебряной нитью, лев – золотой. Корона шьется красной шелковой нитью. Барельефы в покоях дворца исполняются из золота, серебра и прозрачного красного кварца, во всех остальных местах – из латуни, олова и красного кварцита.