Велев шоферу обождать, он взял матушку Луизу под руку и медленно повел по переулку. Снег, выпавший совсем недавно, превратился в чавкающую мокрую кашу. Рука матушки Луизы дрожала, передавая глубокую дрожь всего ее худенького тела.
— Что случилось? Скажите коротко самое главное.
— Грета ранена в грудь, ей очень плохо.
— Кто ранил? Чем?
— Я его не знаю… Эсэсовец… Но Грета его называла по имени… И он ее тоже… Она его убила…
Гай даже остановился.
— Как убила? Где она сейчас?
— У нас… У меня… И он лежит там…
Гай огляделся. Переулок был совсем пуст.
— Нельзя терять времени, скажите в двух словах: что же произошло? Соберитесь, не волнуйтесь.
Матушка Луиза вздохнула, прижав руку к сердцу.
— Этот эсэсовец с еще одним пришли за Куртом — это мой сын, мой мальчик…
Гаю в нетерпении хотелось сказать, что они же знакомы, что он помогал Грете переезжать к матушке Луизе, но неосторожно было бы напоминать об этом. Луиза его не узнала — тем лучше…
— Ну, ну, продолжайте.
— Они вошли, набросились на Курта… Мы как раз обедали — все втроем… Ну, она и говорит: мол, Гюнтер… да, она его назвала Понтером, я вспомнила… Говорит: не хотите узнавать старых знакомых… Он посмотрел, и как заорет… Очень обрадовался… Кинулся к ней обниматься, кричит своему помощнику что-то, а тот тоже обрадовался, смеется, Курта отпустил… Тут она сделала Курту знак, и он тихонько ушел…
Матушка Луиза снова взялась за сердце и умолкла.
— Ну, дальше, дальше, — нетерпеливо попросил Гай.
— Потом они спохватились, этот второй убежал… А главный, Гюнтер, говорит мне: убирайся, старая… Я пошла, а тот мне навстречу, говорит главному: ушел наш красный… А Гюнтер ему: убирайся и ты… Я долго на лестнице стояла, не знала, что делать. Потом к соседке на четвертом этаже хотела позвонить… Тут у нас в квартире что-то сильно хлопнуло, а потом Грета застонала… Я вошла — он на полу валяется, она на кровати сидит. Серая вся, ни кровинки… Послала за вами…
— А этот второй больше не возвращался?
— Больше я ничего не видела.
— Квартиру вы заперли?
— Да.
— Дайте ключ.
Она нашарила ключ в кармане пальто, отдала его Гаю.
Соображать надо было быстро.
— Вам туда возвращаться не следует. Идемте. — Гай повел матушку Луизу к такси, на ходу составляя план действий.
На такси ехать за Маргаритой нельзя. Значит, нужна машина Иштвана. Но Иштвану в это дело ввязываться тоже нельзя. Значит, должен поехать Ганс. Взять Ганса, добраться до Иштвана — это не менее тридцати минут. Потом еще минут двадцать на дорогу до дома, где ждет раненная, может быть умирающая, Маргарита… Долго, слишком долго! А может, сначала к Иштвану? Взять машину и самому поехать к Гансу? Но по времени будет одно и то же.
Что делать? Поговорить с шофером такси и положиться на его молчание? Исключено! И куда девать матушку Луизу? Положим, о ней побеспокоится Альдона, пристроит в больнице у доктора Пауля. Но сейчас, куда ее сейчас?
Он поглядел вдоль улицы и заметил скромную вывеску маленького кафе. Достал деньги, сунул в застывший, скрюченный кулачок матушки Луизы бумажку.
— Вот что. Видите кафе?
— Да, — еле слышно ответила она.
— Идите туда, выпейте кофе, согрейтесь. Ждите там, за вами приедут. Только не уходите никуда. Повторяю: вам домой возвращаться нельзя.
Она застонала.
— А как же?..
— Ничего, ничего, все будет в порядке. Только ждите. Может быть, это будет часа через три, а может, и больше, но за вами обязательно приедут. Вы меня поняли?
— Да… — как-то безнадежно произнесла она.
— Идите, прошу вас!..
Ему крупно повезло: Иштван оказался на месте, Ганс с Альдоной были тоже дома. Взяв машину Иштвана, Гай пригнал ее к Гансу. Попросил Альдону позвонить доктору Паулю, сказать, что будет пациент, нуждающийся в срочной хирургической помощи. Затем Ганс сел за баранку, Альдона с ним рядом, а Гай — на задний диван. Ганс водил машину отлично. Даже то обстоятельство, что он должен был почти всю дорогу напряженно слушать и запоминать — Гай описывал дом, парадное, лестницу, квартиру матушки Луизы, давал инструкции на случай непредвиденных столкновений, — даже при всем том Ганс сумел добраться до переулка, куда выходил двор дома матушки Луизы, на несколько минут раньше, чем рассчитывал Гай.
Ганс и Альдона, сохраняя вид неторопящихся людей, зашагали к подъезду, а Гай остался в машине, привалившись в угол. Мотор остался невыключенным, машину трясла мелкая частая дрожь, время от времени перемежаемая судорогой, и Гай машинально отметил, что мотор у Иштвана неважный, а потом подумал, что эта дрожь похожа на графическую запись его душевного состояния с того момента, как раздался звонок матушки Луизы.
Ганс с Альдоной скрылись в подъезде. Гай оглядел переулок. Редкие прохожие идут быстро, мужчины — с поднятыми воротниками пальто и надвинутыми на глаза кепками, женщины закутаны в платки. Холодная январская слякоть всех гонит с улицы. Автомобилей — ни одного.
Так… Прошло полминуты. Ганс и Альдона уже поднялись на пятый этаж, уже должны войти в квартиру… Маргариту надо ведь одеть — еще полминуты… Теперь взять ее под руки и свести вниз — если она способна передвигать ноги. Это еще минута. Пора им появиться…
И они появились, но не так, как ожидал Гай: Ганс нес Маргариту на руках. Альдона, идя сбоку, поправляла длинный, волочащийся концами розовый шарф.
Ганс опустил Маргариту на сиденье к Гаю, сел за руль и рванул машину с места на полную скорость. До больницы доктора Пауля, который их уже ждал, предупрежденный Альдоной, езды было самое малое минут двадцать, но они за всю дорогу не обменялись ни словом. Только уже порядочно отъехав, Ганс через плечо, не оборачиваясь, протянул Гаю маленький револьвер.
При первом взгляде на лицо Маргариты Гай понял, что она жива. Но дыхание было очень частое и поверхностное, с легким свистом. Пульс учащенный, плохого наполнения, почти нитевидный. Гай поддерживал Маргариту рукой под лопатки, положив голову ее себе на плечо.
Взяв в другую руку револьвер, он осмотрел его, понюхал дырку ствола: стреляли… Это был крошечный револьверишко из тех, что в обиходе принято называть дамскими. Перламутровая отделка рукоятки и никелированный ствол заставляли сравнивать его с театральным биноклем. И по деловым возможностям эта игрушка соотносилась с настоящим боевым оружием так же, как театральный бинокль соотносится с пятидесятикратной подзорной трубой. Считалось, и не без оснований, что убить из такого пугача можно только муху, но не человека. Разве лишь в упор… Однако матушке Луизе, судя по всему, валявшийся на полу бездыханный эсэсовец не померещился. Значит, Маргарита убила его из этого пугача… Машина затормозила у больницы. Гай спросил:
