Допрошенные перед судом слуги князя показали, и он сам признал, что по пьянке впал в сущую ересь. Даже слугам он запрещал ходить в церковь, «а говорил, что молиться не для чего, и воскресения мёртвым не будет, и про христианскую веру и про святых угодников Божьих говорил хульные слова». В те благословенные времена за отвержение основ христианства князь в милой его сердцу Италии, как и в Польше, отправился бы прямо на костёр. Доказанных церковных обвинений против поэта и в России хватило бы для сурового приговора. «И за то довелось бы тебе учинить наказание великое, потому что поползновение твоё в вере не впервые и вины твои сыскались многие, — гласит приговор. — И по государской милости за то тебе наказанья не учинено никакого»!
Финал большого суда с участием царя и патриарха воистину неожиданный. Филарет Никитич подошёл к делу по-отечески, взяв на себя заботу о судьбе знатного юноши, оставшегося без родителей. Все «ереси» князя патриарх списал на пьянство. А вот с ним надо было бороться. По традиции тяжкого алкоголика приходской священник отправлял «на исправление» в монастырь (обычно по просьбе жены). Князь был холост, так что патриарх позаботился о нём сам, предварительно очистив судом от обвинений в еретичестве.
Кирилло-Белозерский монастырь. Современный вид
«Для исправления» князь был послан в Кирилло-Белозерский монастырь. Там он должен был подтвердить православным символ веры и дать «клятву, чтобы тебе впредь истинную православную христианскую веру греческого закона, в котором ты родился и вырос, исполнять и держать во всём непоколебимо, по преданию святых апостолов и отцов, как соборная и апостольская церковь приняла, а латинском и никакой ереси пс принимать, и образов и книг латинских нс держать, и в еретические ни в какие учения не вникать».
Филарет Никитич лично дал инструкцию, как содержать князя в монастыре, не оставляя без надзора и постоянно загружая занятиями. Как обычно и случалось, от пьянства Хворостинина удалось вылечить. Но, как истинный диссидент, он впал в противоположное настроение и стал весьма красноречиво обличать учения католиков, лютеран, кальвинистов и прочих схизматиков, добравшись даже до чехов. В глазах кирилловской братии всё выглядело благолепно. Даже предисловие протрезвевшего князя к сборнику обличительных произведении главной темой выдвигало советы «родителям о воспитании чад»[136]. Но Филарет Никитич, даже не прочитав сборника, в конце 1624 г. прислал в Кириллов монастырь суровый выговор игумену и братии за то, что они исправляют князя в корне неверно.
С точки зрения истории русского инакомыслия патриарх был не прав. Однако он полагал основной целью излечение Хворостинина от алкоголизма, для чего требовались душевное спокойствие и благое расположение духа. Для того чтобы вернуться в московское высшее общество, Иван Андреевич должен был успокоиться и найти положительные краски в окружающей его действительности. Писания же князя были взрывом эмоций, направленных прежде всего на самооправдание и самовозвеличение.
Советуя родителям учить детей, князь писал, что «не радеющие об учении детей своих лютому осуждению предаются. Такие и детям своим убийцы бывают, и собственной души, потому что одинаково есть устроить свою душу и направить юного мысль». «Свирепо есть человеку неучение», — утверждал Иван Андреевич. Философ — как здоровый человек среди множества больных. «Царям и владыкам подобает призывать мудрых», ведь малознающие «не только владык своих не спасут, но и сами с ними поражены будут». Темные советники хуже врагов!
Разумеется, князь постоянно имел в виду самого себя. Обличив царское окружение, способное лишь обжираться и упиваться на пирах, но не умеющее даже вести войну, Хворостинин возносит хвалу «благоискусным людям», склонным к учению. «Поистине учение истина есть и истинные приобретают его, от учения бывает всякая правда и благоразумие. Учение есть благоразумие, оно просвещает очи сердечные, опаляя неистовство самохотных страстей». Неистовство страстей князю самому было не обуздать. Он тут же доказывает это, вспоминая множество просвещённых мучеников и плавно переходя па себя: «Мы или муками, или не муками от владык страдаем, бедствуем, насилуемы бываем, нс по истине бываем возвышены, не по истине истязаны и оскорблены»[137].
Прекрасное по форме стихотворное «Изложение на еретики злохульники»[138] ещё чётче показало, что разум князя не успокоился. «Огнепальная погружает меня жития сего волна»! — справедливо заметил поэт. Крайний эгоцентризм заставлял его видеть свою судьбу в любом литературном сюжете, использовать для самооправдания любой повод. Едва зашла речь о святых мучениках, князь уже здесь:
Муками и злыми томлениями осудилиИ воинов множество на мя вооружили.Велика была гнева их волна,Я обличитель был ереси их издавна.И хотел нечто оставить народу,Христианскому священному роду…И вместо чернил были мне слезы,Ибо закован был того ради в железы.В темницах пробыл много,Время там был долго.
Следствие и суд над князем шли в конце 1622 г., именно тогда он мог пребывать в оковах, а в начале 1623 г. он был уже в монастыре. Главное, что ни в чём виновным Хворостинин себя не признавал:
Я избегал неправедного золотаКак скверного поганого болота.Скрывался от крамольной злости,Не простёр ей на писание трости.В полконачалии не показал спины врагам,Не сотворил обмана своим друзьям.
Пострадал вольнодумец, естественно, без всякой вины, исключительно от великого ума:
Не привык с неучёными играть,Ни привычек и нрава их стяжать…Писал на еретиков много слогов,За то принял много болезненных налогов.Писанием моим многие обличились,А на меня как еретика ополчились…Как еретика меня осудилиИ злость свою на мя вооружили.
В злобности поэт, не называя имени, довольно откровенно обвиняет патриарха Филарета. Он описывает, как на него подговорили клеветать его холопов, а церковному суду выносит однозначный приговор: «невежды!». Он, многоучёный князь, превзошедший знаниями всех сверстников, он, храбрый воевода, исключительно за свой ум и добродетель пострадал от злых соотечественников: «от владык, ещё больше от властей, также и от церковников неучёных, зря поставленных!» А когда, спросите вы, учёные люди думали иначе? Пьянство князя, естественно, было следствием его тяжелой жизни: «Как камень была утроба моя, железа крепче сердце моё, не веселило меня вино, не услаждали яства. Всякое пьянство было противно моему нраву, но, видя нечестивых, истаяло сердце моё, пьянством исполненное».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
