мурашки. Пламя, которое погнало ее за Домиником из Дании в Швецию, сжигало ее сильнее, чем когда-либо. Скоро, уже совсем скоро он будет здесь!
Но на душе у Виллему было тревожно. Этот пастор не внушал ей доверия… Такой почтительный, смиренный, но было в нем что-то такое, что вызывало у нее беспокойство.
Рядом послышался приглушенный плач. Виллему повернула голову.
— Йенс, не горюй, довольно, им сейчас хорошо, пойми это. Что ждало Фольке дома, в Эльмхульте? Действительность имела бы мало общего с его мечтой. А Кристоффер? Он, бедняга, был слишком тщеславен: у него не хватило бы способностей и упорства, чтобы удовлетворить свое тщеславие. Да и Ёте, сколько девичьих жизней он бы еще разбил, останься он жив?
Виллему пыталась быть рассудительной, хотя ей и самой было жаль погибших товарищей. Но Йене нуждался в утешении. Он был слишком простой человек и открыто выражал свои чувства.
— Дело не в них, фрекен Виллему, — всхлипнул Йенс.
— А в чем же тогда?
— Этого я не могу вам сказать.
К горлу у него подступали рыдания. Виллему быстро повернулась к нему.
— Не глупи. Я очень многое могу понять. Забудь о том, что я женщина, и рассказывай!
Это развязало Йенсу язык.
— Вот этого я как раз и не могу забыть! Вот в чем вся беда-то!
— Почему это беда?
— Да потому что вы женщина. У меня еще ни разу не было женщины, а теперь от любви к вам у меня всю плоть ломит, мочи нет терпеть.
Виллему с трудом удержалась от смеха, до того простодушно он выражал свои чувства.
— Бедняга, — проговорила она.
Йенс пытался в темноте заглянуть ей в глаза.
— А может, можно?.. Да нет, что я такое говорю, я и сам знаю, что нельзя…
— О чем ты?
— Мне нужна женщина, фрекен Виллему. Вы сами, небось, слыхали: у нас, у мужчин, есть такая потребность. Я никогда не испытывал удовлетворения, а это опасно! Я ведь могу лопнуть!
Господи, что же делать? Она собиралась говорить с ним совсем о другом! Виллему многое знала о природе человека из книг, но собственного опыта не имела никакого. Что, например, говорят мужчине, который тебя хочет? Который думает, что умрет, если не получит удовлетворения? Особенно, когда он такой большой, сильный и лежит с тобой в одной постели?
«Ради Бога, Доминик, возвращайся скорей!» — мысленно взмолилась Виллему.
Но Доминик не мог вернуться раньше полуночи. Положение было затруднительное.
Все осложнялось и тем, что сама Виллему была охвачена тем же желанием, от которого сгорал сейчас Йенс. Только ее страсть предназначалась другому мужчине.
Что делать? Она всегда была такая отзывчивая, так жалела несчастных! В душе Виллему шла борьба. То ли разразиться негодующей тирадой и поставить тем самым Йенса на место, жестоко ранив при этом его чувства. Или, может, все-таки сжалиться над ним и оказать ему милость? Конечно, не допустить исполнения самого его желания, об этом не могло быть и речи, но показать, что она его понимает и сочувствует ему? Конечно, это был опасный путь.
Подбодренный ее молчанием, которое можно было истолковать как согласие, Йенс осторожно подвинулся к ней поближе.
Что же сказать ему? Что делать с этим большим ребенком, которому было сейчас так тяжело?
Однако Виллему была не из тех, кто не способен принять решение в таком щекотливом положении.
9
Доминик шел за пастором по направлению к церкви. Они еще не вышли за пределы селения, как перед лицом у него мелькнуло что-то темное и руки оказались связанными. На голову ему натянули мешок.
Доминик отличался недюжинной силой, но разбойников было слишком много и нападение было тщательно подготовлено.
— Помогите, святой отец! — крикнул он пастору.
— Заставьте его заткнуться! — прошипел почтенный слуга Божий.
Не снимая мешка, в рот Доминику загнали большой кляп, у него мучительно заболели уголки губ, и он чуть не задохнулся от омерзительного запаха, которым был пропитан мешок. Ноги Доминику тоже связали, и несколько человек перекинули его через круп лошади позади седла. «Виллему! — думал Доминик. — Виллему осталась в доме одна с Йенсом!»
Он мог думать только об этом.
Нападавшие не произнесли ни слова. Кто-то вскочил в седло той лошади, на которой лежал Доминик. По стуку копыт он понял, что всадников четверо, они галопом выехали из селения.
Но где же остальные? Как они намерены расправиться с Йенсом и Виллему?
Впрочем, он прекрасно понимал, какая судьба их ожидает.
Ехали долго. Доминику грозила верная гибель. Однако, воспользовавшись тем, что в темноте внимание всадников было поглощено лошадьми и дорогой, Доминик пытался освободиться от пут. Подготовка королевского курьера включала упражнения, помогающие спастись даже в самом безвыходном положении. Когда-то Доминик потратил много часов на упражнения по освобождению собственных рук, связанных тем или иным способом. Сейчас главное для него было освободить руки.
Но ремни были затянуты намертво. Доминик пытался растянуть их, тогда как его бросало из стороны в сторону. Вот если бы он упал! Но он был крепко привязан и к лошадиному крупу.
Долго им еще ехать?
Он уже не чувствовал своего тела, ему казалось, что у него не осталось ни одной целой кости, когда кто-то крикнул: «Тпру-у!» и лошадь сбавила ход.
Все остановились. Доминика сняли с лошади и бросили на землю, руки и ноги у него оставались связанными.
Кто-то тихо отдал приказ. Доминик узнал голос мнимого пастора. Вокруг тела Доминика обвилась еще одна веревка. Только бы под нее не попали руки!
К счастью, ему удалось повернуться так, что его связанные за спиной руки оказались поверх новой веревки.
Он покрылся холодной испариной, когда понял, что к этой веревке был привязан большой камень.
Доминик всегда боялся утонуть, эта смерть казалась ему особенно мучительной.
Больше он ни о чем не успел подумать. Сильные руки подняли его, и он почувствовал, что летит. Мгновение, и вода поглотила его.
Доминик не ушел на большую глубину. Его усилия освободить руки оказались не напрасными. Растянутый им ремень едва держался у него на кистях. Одно сильное движение, и руки были свободны!
Запястья болели, но сейчас Доминику было не до этого, действовать следовало быстро и решительно. Летя с обрыва, он набрал полные легкие воздуха — его должно было хватить на то, чтобы вытащить из чехла нож. Разбойники забыли отобрать его либо по оплошности, либо решили, что Доминик все равно не сможет им воспользоваться. Доминик быстро перерезал веревку, которой был обмотан.
Больше камень не тащил его на дно.
