я даже не испугалась. Разозлилась только. Мало того, что от дела отвлекает, еще из-за него пальцы ушибла. Был бы управляющий комплекции Стрельцова, тогда, может, и стоило бы пугаться. Но этот, плюгавенький, угрозой не казался. Через его плечо я видела, как подобрался Полкан. Оскалил зубы, еще чуть-чуть — и бросится. Хоть бы немного повременил: надо же узнать, чего хочет от меня этот малахольный.
— Когда вернется исправник, будешь вести себя тише воды ниже травы. И только попробуй помешать мне его выпроводить!
Интересно… очень интересно. Я попыталась сосредоточиться на его словах, но что-то внутри уже закипало, поднималось мутной волной. Я попыталась совладать с эмоциями.
— Что, нервишки сдают, дяденька? — фыркнула я. — А не вы ли тетушку топором рубанули? Жалование зажилила?
Это был удар наугад, но, кажется, он попал в цель.
— Ах ты… — Он притиснул локтем мою шею.
Потемнело в глазах — но не оттого, что перестало хватать воздуха.
Дикая, необузданная, совершенно неприличная взрослому человеку ярость вспыхнула внутри огнем, обожгла тело. Мало вы, сволочи этакие, над девчонкой издевались, до сих пор успокоиться не можете? Я двинула управляющего коленом — не попала, тот успел отскочить. Выдохнула длинное и заковыристое ругательство, закончив его коротким «фас»!
Глава 5
Полкан в три прыжка оказался рядом, с размаху сиганул на спину управляющему, вцепился в загривок, словно здоровому медведю. Тот завопил, повалился на меня. Я со всей силы оттолкнула его, добавив еще пару ласковых. Подхватила полено, но оно не понадобилось. Савелий, забыв о собаке, верещал поросенком, хлопал себя по груди, чтобы погасить пламя.
Пламя?
Сюртук полыхал ровно там, где уперлись мои ладони, отпихивая мерзавца. Но как?
Долго удивляться мне не позволил Полкан: опрокинул управляющего на землю, вцепился в руку, которой тот закрывал шею. Я испугалась, что дело кончится трупом, а крайним сделают пса. Да и порасспросить этого типа было бы полезно.
— Полкан, к ноге! — крикнула я, совершенно забыв, что дворняге негде было пройти курс дрессуры.
Но тот мгновенно послушался, слез с управляющего, всем видом показывая разочарование. К ноге, правда, тоже торопиться не стал, навис над человеком, готовый снова вцепиться. Савелий сбил пламя, но встать не решился, отползал, с ужасом глядя то на собаку, то на меня.
Я перехватила полешко поудобнее, шагнула к управляющему.
— Ты кровавую тряпицу мне под тюфяк подложил?
Челюсть его затряслась, но вместо признания раздался отборный мат.
Полкан, угрожающе зарычав, качнулся к управляющему.
— Убери собаку! — взвизгнул тот.
Хорошо, попробуем зайти с другой стороны. Я демонстративно взвесила в руке полено.
— Чем тебе исправник помешал? Чего боишься?
— Глафира Андреевна, что вы делаете?
Я ругнулась: как невовремя! К нам, отдуваясь, бежал доктор. Видимо, Савелий орал достаточно громко, чтобы тот услышал и помчался спасать. Надо отдать должное приказчику — опомнился он быстро.
— Помогите! — завопил он во всю глотку. — Она бешеная!
Все же в возрасте Ивана Михайловича бегать надо или регулярно, или вообще не пытаться. Когда он остановился подле нас, я испугалась, что он свалится с сердечным приступом, а кто знает, есть ли в этом мире подходящие лекарства. Второго доктора-то под рукой точно нет!
— Глафира… Андреевна…
— Она натравила на меня собаку, а потом накинулась с магией. Вот! — Жестом матроса, рвущего на груди тельняшку, управляющий распахнул полы сюртука, показывая обгорелые прорехи на жилете и рубашке — вплоть до тела, где вздувались волдыри.
Меня передернуло.
Это в самом деле я сделала? Следы выглядели так, будто мои руки превратились в раскаленные утюги. Я уставилась на них. Руки как руки: широкие от работы ладони, мозоли, заживший порез у основания большого пальца. Снова посмотрела на обожженного приказчика. Замутило: все же живой человек, хоть и гаденыш.
— Я просто вышел во двор, а она…
Я обтерла разом вспотевшие ладони о юбку. Похоже, я сама себя закопала: если я способна, разозлившись, поджечь чужую одежду и обжечь до волдырей, то могла и тетку рубануть, тоже разозлившись. Почему, ну почему эта магия, будь она неладна, вылезла вот так?
Иван Михайлович помог управляющему подняться. Посмотрел на него. На меня.
— Ее надо запереть, а пса пристрелить, — не унимался Савелий.
Полкан зарычал.
— Тихо, мальчик. Тихо. Я тебя в обиду не дам.
— Глафира Андреевна? — Доктор порывисто шагнул ко мне. — Вы позволите?
Он приподнял мне подбородок, разглядывая шею.
— Повреждения не так серьезны, синяка, скорее всего, не останется. Но несомненны, — заключил он. — Похоже, ваша беседа с самого начала протекала не слишком мирно.
— Я защищался! — возмутился управляющий.
— Савелий Никитич. Настоятельно рекомендую вам исполнить просьбу, — это слово он выделил голосом, — исправника и, вернувшись в свою комнату, оставаться там столько, сколько понадобится.
— Это называется домашний арест, и я требую объяснений…
— Требуйте их у его сиятельства, — отрезал доктор. — Вернитесь в комнату, я приду обработать ваши ожоги.
— Вы не имеете права распоряжаться в чужом…
Иван Михайлович посмотрел на меня.
— Глафира Андреевна?
— Будь моя воля, я выставила бы этого человека из дома без расчета. Но не буду спорить с его сиятельством…
Управляющий не дал мне договорить.
— Почему этой девке разрешается ходить по всему дому и оскорблять людей?
— Потому что она хозяйка этого дома, если вы вдруг об этом забыли, — отрезал доктор.
— Она убийца!
— Это не доказано. Возвращайтесь в свои покои.
— Я с места не сдвинусь!
Иван Михайлович пожал плечами.
— Воля ваша, если вам не нужна моя помощь, не смею вмешиваться.
— Очень нужна, вы же сами видите, эта ненормальная…
— Не дала себя придушить, — негромко заметила я.
— Хватит! — Оказывается, добродушный доктор тоже умел командовать. — Савелий Никитич, вы ведете себя не как дворянин. Возьмите себя в руки.
— Сами-то давно ли дворянином стали? — огрызнулся управляющий.
Доктор обернулся ко мне, словно не услышав.
— Глафира Андреевна, простите за эту сцену. Давайте я помогу вам с дровами.
Савелий скрипнул зубами, поняв, что ничего не добьется. Направился к дому, размахивая руками так, будто с каждым шагом разрубал воображаемого противника.
— Не стоит, Иван Михайлович, — улыбнулась я. — Вам еще этого потерпевшего лечить.
— Удивлен, что у вас наконец нашлась смелость постоять за себя.
— То есть вы все знали и
