Что же это за «хозяйственный мужик», кулак, на которого уповал Столыпин? Реформатор хорошо представлял его социальный облик. Еще в 1904 г., будучи саратовским губернатором, он писал в отчете: «В настоящее время более сильный крестьянин превращается обыкновенно в кулака, эксплуататора своих однообщественников, по образному выражению – мироеда»[78]. И вот на такого «мироеда» задумал опереться царь. Это было отступление от вековечной обязанности Божьего Помазанника не давать в обиду слабого и защищать его от сильного[79], что не могло не способствовать еще большему отчуждению крестьянских масс от царской власти и лично от самодержца.
П. А. Столыпин, этот «мощный волнорез», хотел разрезать русское крестьянство на два слоя: богатых и бедных. Первые должны были подавить вторых и укрепить самодержавие. Подобно социальным дарвинистам, он делал ставку «на крепких и сильных», относя остальных к «убогим и пьяным»[80]. По существу то был план уничтожения традиционного крестьянского мира, план своеобразного «раскрестьянивания», ибо, по верному наблюдению знатока крестьянской жизни А. В. Пешехонова, историческое «крестьянство не может расколоться на различно эволюционирующие классы, так как ему присуще особое органическое свойство, постоянное тяготение к одному, среднему семейному и хозяйственному уровню»[81]. Ясно, что без прямого насилия Столыпин не мог осуществить такой аграрный «переворот». Вера в силу приказа, столь свойственная отечественной бюрократии, не обошла стороной и его.
Начатая главным образом по политическим мотивам и на фоне «деревенских иллюминаций» (так называли поджоги крестьянами господских имений), столыпинская реформа погрузила русское крестьянство в пучину бед и страданий, вызвав сразу же сопротивление крестьян. Если сопоставить факты крестьянских выступлений с «ходом разрушения общины, то наблюдается тесная их связь. 1910–1911 годы являются максимальными годами в развитии столыпинских мероприятий и в то же время максимальными по числу столкновений на их почве»[82]. Это было результатом сильнейшего недовольства крестьян «столыпинскими мероприятиями по переустройству деревни»[83].
Деятельное участие в реализации реформы принимало Министерство внутренних дел, т. е. силовое ведомство, которое разъясняло местной администрации (губернаторам и земским начальникам), что ее работа будет оцениваться по числу вышедших из общины крестьян на подведомственной ей территории[84]. Отсюда мощное давление на крестьян местных властей, угрожавших изъятием лучших земель в пользу тех домохозяев, которые «добровольно» выходили из общины[85]. Открытые насилия переходили всякие границы. Так, крестьяне Бахмутского уезда Екатеринославской губернии в телеграмме на имя Столыпина от 4 апреля 1911 г. с возмущением сообщали, что местная администрация, поощряемая благодарностями и наградами высшей власти, «применяет противные закону, общечеловеческим понятиям и совести приемы, так, избивая людей, лишая их свободы сажанием в тюрьмы и другие места заключения, без объяснения, объявления, определения сроков заключения, суда и следствий, людей, провинившихся и виновных лишь в том, что могут иметь собственное суждение и выражать словами то, что находят для себя выгодным и более рациональным оставаться и впредь при общинном землепользовании. Ближайшим фактом произвольных насилий может служить случай, имевший место 19 текущего марта в Бахмуте, куда целыми обществами потребовалось господином губернатором, который в присутствии всей подчиненной ему администрации не спросил о нуждах, обидах вверенных его попечению людей, но запретил под угрозами немедленных наказаний каждого, кто посмеет дерзнуть высказывать свои неудовольствия, обиды и свои желания и тогда, когда весь бывший перед ним с обнаженными головами собранный по его приказанию и покорно, почтительно стоящий перед ним народ, не постеснялся обругать всех бывших людей оскорбительными бранными словами, призывая немедленно и всем изъявить согласие на переход с общинного к отрубному землепользованию. И тогда же многих из нас арестовал и отправил в тюрьму, а других с той же целью полиция и по настоящее время рыщет и ловит по домам, наводя панику на все население. В одном Бахмутском уезде по месту нашего жительства Троицкой, Луганской и других волостях и обществах, вследствие таких вопиюще несправедливых действий все полевые работы с осени прошлого 1910 года прекращены, около 100 тыс. дес. земли остались совершенно не вспаханными, не обсемененными зимними и не подготовленными для весенних посевов, что само по себе грозит нам и семействам нашим голодовкой. Мы, крестьяне, возмущенные вредным вмешательством в наши интересы по землепользованию, а тем более угрозами казацких нагаек, ссылкой и тюрьмами, решились перенести все же такие суровые меры, лишь бы сохранить и оградить свое законное право общинного пользования землей…. Нам думается, что не один наш Бахмутский уезд Екатеринославской губернии жестоко страдает произволом администрации, но что есть на святой Руси много таких уездов, где эти искусственные меры гнут спины беззащитного крестьянина»[86]. Бахмутские крестьяне думали правильно. В других местностях «святой Руси» власти творили то же самое. Нижегородский губернатор, например, подвергал массовым арестам крестьян, не желавших выходить на хутора и отруба[87]. И что же?
Несмотря на административно-командные методы проведения реформы, число вышедших из общины крестьян на 1911 год составило только 26 % от всех крестьянских хозяйств, причем многие крестьяне выходили из общины не с желанием поставить фермерское хозяйство, а с целью продажи полученной при выделе земли. К 1916 г. число порвавших с общиной земледельцев не составило и четверти от всех крестьян, владевших землей на общинном праве. Однако и выход крестьян на отруба не был пагубен для общины. Она «отнюдь не разрушалась», а лишь «несколько разгружалась от избыточных рабочих рук и освобождалась от тех своих членов, которые перестали быть крестьянами. Кроме того, от общины откалывались некоторые периферийные группы. Правда, при этом усиливалось земельное утеснение в общине. Но такой способ ее ликвидации, путем сжатия, был чреват для правительства неприятностями»[88]. Реформа, следовательно, провалилась, потерпев настоящий крах[89]. Известный исследователь русской крестьянской общины начала XX века П. Н. Зырянов пишет: «Столыпин и его окружение были решительными, но малоискусными лоцманами. Они плохо представляли себе то, что было скрыто под поверхностью народной жизнь. Им не удалось «протаранить» толщу крестьянства, что бы окончательно навязать стране путь развития, выгодный горстке помещиков, но обрекающий основную часть народа на долгие годы нищеты и голодовок»[90]. В чем же главная причина провала реформы Столыпина?
Современник столыпинской реформы А. Ф. Керенский, беседуя в 1953 г. с журналистом французского радио Р. Лютенью, говорил, что «идея Столыпина была разумной: отказаться от общины. Однако способы проведения реформы отличались непродуманностью, жестокостью»[91]. Значит, будь другие способы, то и результат был бы иной. Аналогичную мысль высказывает И. Е. Кознова. «Перспективная с точки зрения потребностей общественного развития, реформа П. Столыпина слишком грубо вторгавшаяся в жизнь деревни, – пишет она, – вызвала отторжение у крестьян»[92]. Н. Верт тоже объясняет неудачу реформы Столыпина его ошибками[93]. О просчетах и «уязвимых местах» Столыпинской реформы, вызвавших ее «общую неудачу», поворот П. Н. Зырянов: «Игнорирование региональных различий – один из недостатков Столыпинской аграрной реформы. Этим она невыгодно отличалась от реформ 1861 года. Другим ее слабым местом была идеализации хуторов и отрубов, а также вообще частной собственности на землю… Еще одно уязвимое место аграрной реформы заключалось в недостаточном ее финансировании»[94]. Что касается сердцевины нового землеустройства, т. е. создания хуторов и отрубов, то здесь было «много надуманного, доктринерского. Сами по себе хутора и отруба не обеспечивали подъем крестьянской агрикультуры. Необходимость повсеместного их введения, строго говоря, никем не доказана. Между тем Столыпин и его сподвижники утвердились в мысли, что хутора и отруба – единственное универсальное средство, способное поднять уровень крестьянского хозяйства на всем пространстве необъятной России»[95].
