В переписке с составителем этого сборника — Томсоном чувствуется желание подытожить уже сделанное и предчувствие, что ему недолго осталось жить…
«У меня нет копий тех песен, которые я вам послал, — пишет он в начале мая, — а мне пришла охота пересмотреть их все. Пусть я лучше буду автором пяти хороших песен, чем десятков посредственных. Тяжело лежит на мне рука горя, болезни и заботы… Личные и семейные несчастья почти совсем уничтожили ту жизнерадостную готовность, с какой я, бывало, волочился за сельской музой Шотландии. Давайте же покамест хотя бы закончим то, что мы так славно начали».
Об этом последнем месяце жизни Бернса вспоминают те, кто видел его у моря, на курорте, где врачи, не понимавшие его болезни, велели ему принимать холодные ванны и пить крепкие вина. «Когда он вошел в комнату, — писала его старая знакомая, — меня поразил его вид, а первые его слова были: «Ну, сударыня, нет ли у вас поручений на тот свет?»
В понедельник, 18 июля Бернс вернулся домой. Еле дойдя до спальни, он потерял сознание. Очнувшись, он с трудом написал отцу Джин.
«Дорогой сэр, — писал он, — ради всего святого, пришлите миссис Армор сюда немедленно. Моя жена может родить с минуты на минуту. Боже правый, каково ей, бедняжке, остаться одной, без друга… Знаю и чувствую, что силы окончательно подорваны и недуг станет для меня смертельным».
Ночью один из ближайших друзей Бернса писал в Эдинбург:
«…Только что я вернулся из горестной обители, где видел, как душа Шотландии уходит вместе с гением Бернса. Вчера доктор сказал мне, что надежды нет. Сегодня смерть уже наложила на него свою тяжелую руку… Но в нем еще теплилась жизнь — он сразу узнал меня… Когда я взял его руку, он сделал героическое усилие и ясным голосом проговорил: «Мне сегодня гораздо лучше, я скоро выздоровею…» Увы! Он ошибается…»
Но, утешая других, Бернс знал, что жизнь кончается: когда один из друзей передал ему привет от его почитателей — группы дамфризских стрелков-волонтеров, Бернс сказал:
«Только не позволяйте этим горе-воякам палить над моей могилой».
Бернса хоронили с помпой: не только «горе-вояки», но и регулярные войска шли церемониальным маршем до кладбища, играли трескучий и бездушный похоронный марш и, конечно, вопреки воле поэта «палили» над его могилой.
Джин не могла проводить Роберта: в этот час она родила ему пятого сына.
Гильберт приехал к выносу. Он простился с братом и первый бросил в могилу горсть земли.
Перед отъездом в Моссгил он спросил Джин, не нужно ли ей чего-нибудь.
Джин было больно и стыдно признаться, что в доме не было — буквально! — ни одного пенни.
Она попросила у Гильберта, немного денег взаймы.
Гильберт вынул один шиллинг, подал его Джин и, сердечно простившись с ней, вышел из дома.
У порога он вынул разграфленную книжечку и записал: «Один шиллинг — в долг, вдове брата».
К счастью, это был последний шиллинг, взятый Джин взаймы: по подписке немедленно собрали весьма значительную сумму, и с этого дня ни Джин, ни дети не знали нужды.
Через много лет, когда слава Бернса наконец нашла дорогу в придворные круги Лондона, король назначил вдове Бернса пенсию.
И Джин, верная памяти Роберта, от этой пенсии отказалась.
О том, как росла слава Бернса, говорят тысячи книг на всех языках мира, собранных в библиотеке Глазго.
Поэту поставлено множество памятников — от простого мраморного бюста в нише дамфризского дома до сложных и затейливых башен с барельефами, греческими портиками и статуями — причесанных красавцев-пахарей, с неизменной мышкой у ног, маргариткой под лемехом плуга и парящей музой в классических покрывалах.
Но народ хранит его память по-своему. Пожалуй, нет поэта, которого бы так знали и пели — на протяжении двух веков! — те, кто говорит по-шотландски и по-английски.
Строки его лучших стихов стали лозунгами, их несут на стягах шотландцы во время всемирных фестивалей, без конца цитируют в литературе.
Для множества поэтов, пишущих по-английски, начиная с поэтов «Озерной школы» — Колриджа, Вордсворта, Саути — и революционных романтиков начала XIX века — Байрона, Шелли, Китса — и кончая многими нашими современниками, Роберт Бернс стал первооткрывателем.
Он рассказал своим собратьям-поэтам, как надо писать о реальной, земной, человеческой жизни не со стороны, не только с точки зрения наблюдателя, но и с точки зрения непосредственного участника этой жизни, ее хозяина, ее творца.
Часто до Бернса поэты писали и о людях «простых», об их жизни, их чувствах.
Но, описывая работу деревенского кузнеца, поэт не чувствовал тяжести молота и жара от горна.
И даже о влюбленных в то время писали отвлеченно, забывая о живой земной прелести человеческого тела, о звонко бьющихся сердцах.
Бернс пишет, как он сам пашет землю, сам целует девушку, сам издевательски хохочет прямо в глаза святошам и ханжам.
И поэтому ему веришь безоговорочно, как веришь лучшим сынам Земли, гениальным поэтам всех времен и народов.
Р. Райт-Ковалева
РОБЕРТ БЕРНС
СТИХОТВОРЕНИЯ ПОЭМЫ
Переводы С. Я. Маршака
Честная бедность[2]
Кто честной бедности своейСтыдится и все прочее,Тот самый жалкий из людей,Трусливый раб и прочее.
При всем при том,При всем при том,Пускай бедны мы с вами,Богатство —Штамп на золотом,А золотой —Мы сами!
Мы хлеб едим и воду пьем,Мы укрываемся тряпьемИ все такое прочее,А между тем дурак и плутОдеты в шелк и вина пьютИ все такое прочее.
При всем при том,При всем при том,Судите не по платью.Кто честным кормится трудом, —Таких зову я знатью.
Вот этот шут — природный лорд.Ему должны мы кланяться.Но пусть он чопорен и горд,Бревно бревном останется!
При всем при том,При всем при том,Хоть весь он в позументах,—Бревно останется бревномИ в орденах, и в лентах!
Король лакея своегоНазначит генералом,Но он не может никогоНазначить честным малым.
При всем при том,При всем при том,Награды, лестьИ прочееНе заменяютУм и честьИ все такое прочее!
Настанет день и час пробьет,Когда уму и честиНа всей земле придет чередСтоять на первом месте.
При всем при том,При всем при том,Могу вам предсказать я,Что будет день,Когда кругомВсе люди станут братья!
Джон Ячменное Зерно[3]
Трех королей разгневал он,И было решено,Что навсегда погибнет ДжонЯчменное Зерно.
Велели выкопать сохойМогилу короли,Чтоб славный Джон, боец лихой,Не вышел из земли.
Травой покрылся горный склон,В ручьях воды полно,А из земли выходит ДжонЯчменное Зерно.
Все так же буен и упрям,С пригорка в летний знойГрозит он копьями врагам,Качая головой.
Но осень трезвая идет.И, тяжко нагружен,Поник под бременем забот,Согнулся старый Джон.
Настало время помирать —Зима недалека.И тут-то недруги опятьВзялись за старика.
Его свалил горбатый ножОдним ударом с ног,И, как бродягу на правёж,Везут его на ток.
Дубасить Джона принялисьЗлодеи поутру.Потом, подбрасывая ввысь,Кружили на ветру.
Он был в колодец погружен,На сумрачное дно.Но и в воде не тонет ДжонЯчменное Зерно.
Не пощадив его костей,Швырнули их в костер,А сердце мельник меж камнейБезжалостно растер.
Бушует кровь его в котле,Под обручем бурлит,Вскипает в кружках на столеИ души веселит.
Недаром был покойный ДжонПри жизни молодец, —Отвагу подымает онСо дна людских сердец.
Он гонит вон из головыДокучный рой забот.За кружкой сердце у вдовыОт радости поет…
Так пусть же до конца временНе высыхает дноВ бочонке, где клокочет ДжонЯчменное Зерно!
Старая дружба
