Пордака щедрой рукой налил комиту вина в глиняную кружку, Бермята с Коташем отошли к стойке, так что Лупициан с Пордакой смогли наконец поговорить начистоту, не стесняясь чужих ушей.
— А ты, похоже, процветаешь, нотарий, — криво усмехнулся Лупициан, оглядев своего облаченного в шерстяной плащ приятеля.
— Я получил место в свите императора Феодосия, — поделился своей радостью Пордака. — И завтра мы покидаем Сирмий и отправляемся в Фессалонику.
— А почему не в Константинополь? — удивился комит.
— Потому что во Фракии и Мезии бесчинствуют варвары, вторая столица империи находится в осаде, и Феодосию придется затратить немало усилий, чтобы навести порядок в мятежных провинциях империи. Для этого ему потребуются преданные люди. Ты понимаешь, о чем я говорю, высокородный Лупициан?
— Нет, — хрипло ответил комит, пододвигая собеседнику опустевшую кружку.
— Я готов тебе помочь вернуться на службу империи, Лупициан, — понизил голос Пордака. — Если ты, конечно, пожелаешь.
— А приговор Валента?
— При чем тут Валент, — коротко хохотнул Пордака. — Кому сейчас интересны указы покойного императора. В конце концов, ты не единственный в империи комит, проигравший сражение варварам. Никто сейчас уже и не помнит о битве под Маркианаполем. Это всего лишь эпизод большой и кровавой войны. Ты знаком с высокородным Перразием?
— А это еще кто такой?
— Он был корректором в свите Валентиниана, а ныне, по воле Феодосия, стал комитом его агентов. Перразий человек сухой, черствый, но по-своему честный. Он вполне может замолвить за тебя словечко перед новым императором.
Лупициан смотрел на Пордаку с подозрением, и создавалось впечатление, что он ему не верил. А ведь Пордака, быть может, впервые в жизни собирался бескорыстно помочь человеку, попавшему в беду отчасти по его милости. Видимо, годы, проведенные в изгнании, отразились не только на облике комита, но и на его умственных способностях.
— Все еще можно вернуть, Лупициан, — подмигнул старому знакомому Пордака. — В том числе и конфискованные Валентом земли.
— Ладно, нотарий, — сказал дрогнувшим голосом комит. — Если ты мне поможешь, то я тебе этой услуги не забуду.
Пордака попал в свиту нового императора стараниями магистра пехоты Нанния и с согласия патрикия Руфина. Оба ждали от него честных и непредвзятых сведений обо всем, что будет происходить в окружении Феодосия. Разумеется, нотарий заверил и магистра, и патрикия, что сделает все от него зависящее, дабы оправдать их доверие. И собирался сдержать слово. Кроме того, Пордаке нужно было еще угодить Феодосию, и он буквально лез из кожи, дабы привлечь внимание нового императора. И, надо сказать, комит Лупициан пришелся в создавшейся ситуации как нельзя более кстати. Феодосий нуждался в военачальниках, а за спиной у Лупициана был опыт множества войн в Европе, Азии и Африке. Отмытый и принаряженный на деньги Пордаки комит одним махом взлетел на вершину власти и сумел до такой степени понравиться Феодосию, что еще до прибытия в Фессалонику был назначен магистром пехоты не сформированной пока армии. Ну и как водится в таких случаях с римскими патрикиями, Лупициан возгордился обретенным положением до такой степени, что стал покрикивать на своего благодетеля. Пордаке пришлось поставить задурившего Лупициана на место.
— Сбавь тон, сиятельный, — настоятельно посоветовал неблагодарному компаньону нотарий. — Сегодня ты магистр, а завтра червь земной. Пока мы утвердились только в Македонии. Между нами и Константинополем сорок тысяч варваров, вооруженных до зубов. А у Феодосия под рукой всего десять тысяч легионеров, одуревших от поражений и почти полностью деморализованных.
Надо отдать должное Лупициану, он внял совету умного человека и поубавил гонор. Видимо, страх перед новым падением взял верх над врожденным высокомерием. Римским патрикиям иногда просто необходимо хлебнуть горя по самые ноздри, пережитая опала делает их вменяемыми и готовыми к компромиссам людьми.
— Что ты предлагаешь? — спросил Лупициан у Пордаки.
Жители Фессалоники отнюдь не пришли в восторг, узнав, что новый император именно их город избрал для своей ставки. Город и без того испытывал трудности с продовольствием, а тут за его стены прихлынуло еще десять тысяч ртов, ни на что практически не пригодных, но с большими претензиями на чужой кошелек. И хотя император Феодосий строго-настрого запретил своим легионерам обижать обывателей, ссоры между горожанами и распустившимися от безначалия солдатами вспыхивали каждый день. Фессалоника была типичным провинциальным городом обширной империи, населенным представителями десятков племен, которые далеко не всегда мирно уживались друг с другом, а тут, извольте видеть, новая куча варваров, коих и легионерами-то можно назвать чисто условно. Ну и как после этого фессалонцам не злобствовать против нового императора и не посылать на его голову проклятия на разных языках.
— С готами можно договориться, — понизил голос до шепота Пордака. — Насколько я знаю, далеко не все вожди готовы бороться с Римом до последней капли крови. Иные согласятся присягнуть императору на определенных условиях.
— Почему бы тебе не обратиться с этим предложением непосредственно к императору? — нахмурился Лупициан. — Ведь он к тебе, кажется, благоволит.
Пордака действительно удостоился личной благодарности императора Феодосия, когда сумел, используя свои давние, еще с римских времен, связи в Лидии, закупить там зерно для легионов и доставить его в порт Фессалоники. Но, несмотря на благодарность императора и устойчивое положение в его свите, нотарий, много испытавший на своем веку, доверием к Феодосию так и не проникся. Трудно сказать, чем этот человек невысокого роста и почти хрупкого телосложения, явно болезненный по виду, настолько поглянулся божественному Грациану, а точнее, сиятельному Наннию, что они практически без раздумий вручили ему бразды правления над половиной Римской империи. Феодосий был, конечно, далеко не глупым человеком, сумевшим многого добиться в свои неполные тридцать три года, но прошлые успехи на военном поприще отнюдь не гарантировали новому императору благополучного существования. И люди, вершившие судьбу империи, такие как магистр Нанний, префект Меровлад и патрикий Руфин, наверняка считали Феодосия случайной фигурой. Пордака придерживался того же мнения и вовсе не собирался рвать свои налаженные отношения с Руфином, приносившие ему немалый доход, ради призрачных выгод. С другой стороны, почему бы не помочь хорошему человеку, особенно если из этого удастся извлечь толику пользы не только для Римской империи, но и для себя.
