class="p1">Портье стал просматривать регистрационный журнал, потом покачал головой.
Нет, такой у нас нет.
Спасибо, сказал Джон Грейди.
Последний раз они выезжали верхом вместе в начале марта, когда вдруг потеплело и вдоль дорог зажелтели сомбреро. Они дали передохнуть лошадям в Маккалоу, потом двинулись дальше, по среднему выгону вдоль Грейп-Крика. Вода в реке была чистая и казалась зеленой от прядей мха на каменистых отмелях. Они медленно ехали по равнине среди зарослей мескита и нопала. Остался позади округ Том Грин, начался округ Коук. Они пересекли старую шуноверовскую дорогу и углубились в горы, поросшие кое-где кедрами. Под копытами лошадей похрустывала базальтовая крошка. День выдался ясный, и на синих горных хребтах в сотне миль к северу были хорошо видны шапки снега. Ехали, почти не разговаривая. Отец чуть подавался вперед и держал поводья в одной руке у седла. Худой, болезненно хрупкий, он словно терялся в собственной одежде. Он ехал и смотрел по сторонам глубоко запавшими глазами так, будто окружающий мир внезапно изменился к худшему ― или, напротив, словно наконец-то предстал в своем истинном обличье. Это его сильно огорчало. Джон Грейди, ехавший впереди, держался в седле так, словно в нем и родился, что в общем-то почти соответствовало действительности. Глядя на него, верилось: родись он в стране, где и слыхом не слыхивали о лошадях, он все равно отыскал бы их, достал хоть из-под земли. Он быстро смекнул бы, что в этом мире трагически не хватает чего-то такого, без чего и сам он, и этот мир не могут нормально существовать, и пустился бы странствовать и не успокоился бы до тех пор, пока не нашел бы лошадь и не понял, что именно это существо, которое он видит впервые, ему и необходимо.
К полудню они оказались на столовой горе, где когда-то было ранчо, а теперь среди камней виднелись столбы бывшей ограды с остатками колючей проволоки, какой в эти дни уже нигде и не встретишь. Они проехали покосившийся амбар, потом останки старинной деревянной мельницы, покоившиеся среди валунов. Они нигде не останавливались, а неуклонно продвигались вперед. Из низин вылетали спугнутые ими утки. К вечеру они спустились к заливным лугам-красноземам и вскоре подъехали к городку, носившему гордое имя Роберт Ли[17].
Они подождали, пока шоссе очистится от машин, и только тогда перевели лошадей через деревянный мост. Река была рыжей от глины. Они проехали по Коммерс-стрит, свернули на Седьмую, потом оказались на Остин-стрит и, миновав банк, спешились. Привязали лошадей у кафе и вошли.
Появился хозяин, чтобы взять заказ. Он обратился к ним по именам. Отец оторвался от меню, которое изучал.
Давай заказывай. Он не будет ждать нас до утра.
А ты что возьмешь?
Пирог и кофе.
А с чем у вас пироги, спросил Джон Грейди хозяина, и тот обернулся к стойке и, прежде чем ответить, долго разглядывал образцы.
Закажи что-нибудь настоящее, посоветовал отец. Ты же ничего не ел.
Они сделали заказ, потом хозяин принес им кофе и вернулся к стойке. Отец вытащил из кармана рубашки сигареты.
Ты думал насчет Редбо? Где будешь его держать?
Еще бы. Конечно, думал, сказал сын.
Уоллес, может, разрешит тебе чистить стойла и кормить лошадей. Договорись с ним.
Ему это не понравится.
Кому? Уоллесу?
Heт. Редбо.
Отец молча курил и смотрел на сына.
Ты еще видишься с этой барнеттовской девицей?
Джон Грейди покачал головой.
Она тебя бросила или ты ее?
Не знаю.
Значит, она тебя.
Значит, так.
Отец кивнул и снова затянулся сигаретой. За окном проехали двое верховых. Отец и сын посмотрели на лошадей и на тех, кто на них ехал. Отец взял ложку и стал мешать ею в чашке, хотя мешать было нечего, потому что он пил кофе без молока и без сахара. Потом он вынул дымящуюся ложку и положил на бумажную салфетку, поднял чашку, поглядел в нее и сделал глоток. Потом снова повернул голову к окну, хотя там уже не на что было смотреть.
Мы с твоей матерью по-разному относились к жизни, начал он. Ей нравились лошади. Я думал, этого достаточно, чтобы жить на ферме. Что лишний раз показывает, какой я был дурак. Я думал, она с возрастом позабудет про многие свои капризы. Правда, может, это только мне они казались капризами… А война тут не виновата… Мы поженились за десять лет до войны. Потом она уехала. Надолго. Когда уехала, тебе было полгода, а когда вернулась, тебе исполнилось три. Ты, конечно, кое-что об этом слышал… Зря я в свое время не рассказал тебе все. Мы расстались. Она жила в Калифорнии. За тобой присматривала Луиса. Она и Абуэла. Отец посмотрел на Джона Грейди, потом опять устремил взор в окно.
Она хотела, чтобы я поехал к ней, сказал он.
Почему же ты не поехал?
Поехать-то я поехал. Только недолго продержался.
Джон Грейди кивнул.
Она вернулась не из-за меня, а из-за тебя. Это я, собственно, и хотел тебе рассказать.
Понятно.
Хозяин принес обед сыну и пирог отцу. Джон Грейди протянул руку за солонкой и перечницей. Он ел не поднимая головы. Хозяин подошел с кофейником, наполнил их чашки и ушел. Отец затушил сигарету, взял вилку, стал ковырять пирог.
Она проживет дольше, чем я. Хотелось бы, чтобы вы поладили.
Джон Грейди промолчал.
Если бы не она, я бы тогда не выжил, не сидел сейчас с тобой… Там, в Гоши, я мысленно разговаривал с ней часами… Уверял, что она из тех, кто может сделать все, что только пожелает. Я рассказывал ей о других ребятах, которые, как мне казалось, не выстоят, и я просил ее молиться за них. Кое-кому удалось выжить. Конечно, я тогда был сильно не в себе. Какое-то время, во всяком случае. Но если бы не она, я бы не выжил… Черта с два тут выживешь. Но об этом я никому никогда не говорил. Она даже и не догадывается об этом.
Сын молча ел. За окнами темнело. Отец пил кофе. Они ждали Артуро, который должен был приехать на грузовике. Напоследок отец сказал, что эта страна никогда не будет такой, как прежде.
Люди потеряли чувство безопасности. Мы как команчи двести лет назад. Нам неизвестно, что случится завтра, кто тут будет всем заправлять. Мы даже не знаем, какого цвета кожа будет у этих ребят…
Ночь выдалась теплая. Он и Ролинс улеглись прямо на шоссе, чтобы погреться о еще теплый асфальт. Они смотрели, как с черного небесного
