ее ночи. Сегодня смертные проснутся и увидят, что снег перестал, что тучи, которые неделями отягощали небо, разошлись. Медиаиздания будут публиковать истории о том, как закончился гнев олимпийцев, и высказывать предположения, что именно битва под Фивами положила конец гневу Деметры.
– Разве это правильно – злиться из-за того, что они не узнают, какой ужас мы пережили прошлой ночью?
– Нет, – сказал Гермес. – Но я не думаю, что тебя именно это сейчас злит.
Она повернулась, но он все еще был на два шага позади нее.
– Что ты знаешь о моем гневе?
– Тебе не нравится, когда убеждения подпитываются ложью. Ты воспринимаешь это как несправедливость, – сказал он.
Он был прав. Именно поэтому Тесей и его шайка нечестивых полубогов и смертных так сильно разозлили ее, и Хелен, некогда ее верная помощница, только помогла увековечить эту ложь своими статьями. Что делало ее истории такими правдоподобными, так это то, что в них было достаточно правды.
– Тесей сказал бы, что это особая сила, – сказала Персефона.
– Это сила, – согласился Гермес. – Но сила есть во многих вещах.
Она прижала пальцы к прохладному стеклу, обводя линию горизонта Новых Афин.
– Они думают, что я солгала, – сказала она.
Прямо перед тем, как все приняло худший оборот – перед тем, как Сивилла пропала без вести, а потом случилась лавина и последовавшая за ней битва, прежде чем Тесей обменял свою благосклонность на ее уступчивость – Хелен решила раскрыть секрет божественности Персефоны и обвинила ее в обмане народа Новой Греции.
Выбранный момент во многих отношениях был безупречен. Она знала, что мир пришел, чтобы восхищаться Персефоной и критиковать ее, как за то, что она писала противоречивые статьи о богах, так и за то, что привлекла внимание печально известного затворника – бога мертвых.
В некотором смысле она расположила к себе смертных, которые видели в ней самих себя. Теперь они, вероятно, чувствовали себя преданными.
– Тогда скажи правду, – сказал Гермес.
Она подняла голову, наблюдая за богом в отражении.
– Этого будет достаточно?
– Должно быть, – сказал он. – Это все, что ты можешь им дать.
Это казалось таким глупым – беспокоиться о том, что подумают люди после всего, что произошло за последние двадцать четыре часа, но для смертных мир все еще был прежним. Они потребуют ответов на обвинения Хелен, не зная об агонии Персефоны, об исчезновении Аида, о кознях Тесея.
Она на мгновение замолчала, а затем повернулась к нему лицом.
– Призови Илиаса, – сказала она. – У нас есть работа.
Однако прежде чем они начнут, ей нужно было увидеть Сивиллу и Гармонию.
* * *
Персефона вернулась в подземный мир и нашла своих друзей в королевских апартаментах. Гармония спала в своей постели, а Сивилла лежала рядом с ней, не смыкая глаз и наблюдая – так, словно боялась, что ее подруга может перестать дышать, если она не будет начеку.
Персефоне был знаком этот ужас.
Когда она вошла, Сивилла подняла глаза и прошептала ее имя, поднимаясь и бросаясь к ней. Она разрыдалась, обвив руками шею Персефоны.
– Мне так жаль, Сивилла, – тихо сказала она, не желая беспокоить Гармонию, которая лежала неподвижно.
Сивилла чуть отстранилась и посмотрела на Персефону воспаленными глазами, по лицу ее катились слезы.
– Это была не твоя вина, – выдавила она, прерывисто дыша.
Но Персефона чувствовала свою ответственность. Трудно было не чувствовать ее, учитывая, что Тесей выбрал Сивиллу своей мишенью из-за их дружбы. Персефона перевела дыхание.
– Что случилось?
Сивилла сглотнула, ее взгляд упал на Гармонию. Внешне она выглядела почти нормально. Было ясно, что либо Сивилла, либо Геката приложили все усилия, чтобы смыть грязь и засохшую кровь с ее лица, хотя она все еще оставалась кое-где в светлых волосах.
– Они пришли ночью, бесшумно. Думаю, они не ожидали, что кто-нибудь из нас проснется, но мы проснулись. Мне снилась смерть, а Гармония почувствовала их магию.
– Значит, это были полубоги?
– Двое из них, – сказала Сивилла. – Они, должно быть, впустили остальных, как только перенеслись внутрь.
– Сколько всего их было? – спросила Персефона.
Сивилла покачала головой:
– Я не уверена. Пятеро или шестеро.
Пять или шесть человек только для того, чтобы захватить Сивиллу. Персефона знала, что они не ожидали присутствия Гармонии, и она так сильно пострадала, потому что сопротивлялась.
– Они пришли, чтобы покалечить, Персефона, – сказала Сивилла. – Не только меня, но и тебя тоже.
Персефона знала, и от этого ей стало не по себе. Трудно было представить, что, пока она шла к алтарю навстречу любви всей своей жизни, ее друзья страдали от рук сумасшедшего полубога.
– Ты видела Хелен? – спросила она.
Она хотела знать, насколько тесно ее бывшая подруга вовлечена в дела Тесея. Какие планы она помогала ему осуществлять и чувствовала ли она что-нибудь, наблюдая за их страданиями? В некотором смысле Персефона винила себя. Именно она побудила Хелен сблизиться с Триадой после того, как та заинтересовалась написанием статей об организации, хотя теперь стало очевидно, что она за человек. У нее не было настоящего чувства преданности чему-либо или кому-либо, кроме самой себя.
– Нет, – прошептала Сивилла.
Персефона сжала зубы. Она лишь несколько раз в жизни чувствовала жажду мести, но ничто не могло сравниться с тем, что она ощущала прямо сейчас – с яростью, которая кипела внутри нее. Она не могла сказать, что она сделает, когда снова увидит Хелен, но реальность такова, что Персефона уже перешла черту. Она убила свою мать, даже если это было совсем не то, что она намеревалась сделать. Убила бы она Хелен, если бы ей дали шанс?
– Она не выздоравливает, – сказала Сивилла после недолгого молчания.
– Что ты имеешь в виду? – напряглась Персефона.
– Геката сказала, что то, чем ее ударили, мешает ей исцелиться. Когда я спросила ее, почему, она сказала, что не знает.
У Персефоны скрутило живот. Геката всегда знала.
– А как насчет тебя? – спросила Персефона.
Рука Сивиллы была плотно забинтована – ведь Тесей отрубил ей два пальца. Полубог без колебаний изувечил ее, что лишний раз доказывало, насколько он опасен.
– Я исцелюсь, – сказала Сивилла и добавила после недолгой паузы: – Геката сказала, что может восстановить мои пальцы, но я сказала ей «нет».
Глаза Персефоны затуманились, и она сглотнула, пытаясь сдержать слезы.
– Прости, Сивил.
– Тебе не за что извиняться, Персефона, – пожала плечами Сивилла. – Трудно понять, какое зло существует в мире, пока оно не найдет тебя.
Персефона вспомнила, как ей казалось, что она знает зло, когда ее мать убедила ее, что тьма Аида – это то, что просачивается в мир снизу, принося с собой ужас, чуму и грех. Но зло не имеет силы без хозяина, и за последние несколько часов она познала истинное зло. Оно не было похоже ни на ее мужа, ни даже на ее мать. Это была не тьма, это не была смерть. Это было удовольствие, которое Тесей получал от своей жестокости, и она ненавидела
