отложил карандаш и посмотрел на меня.
— Ну шо, алкаш, очухался?
— Да, вполне…
— Тогда дуй в цех, — распорядился он. — Парень ты здоровый, будешь чушки к тоннику подтаскивать.
Чушки — это слитки металла. Обычно в каждом по семь кило. Тонник — печь для плавки металла, вместимостью, как можно понять, в одну тонну. Легко посчитать, что для загрузки печи потребуется более ста сорока чушек. И это — только одной печи, а их в цеху несколько! Хорошая физзарядка! Я поднялся, взял брезентовые рукавицы. Загоруйко ждал, когда «алкаш» покинет каптерку, но я еще топтался у двери.
— Ну и шо мнешься?
— Михалыч, ты это… — пробормотал я. — Мужиков-то не наказывай. Они же не со зла! Ну традиция такая в цеху…
— У нас традиция — план перевыполнять, а не зеленых пацанов, вроде тебя, спаивать! — проворчал бригадир. — Ладно, разберемся, шо кому положено… Иди вкалывай!
И я пошел вкалывать. В литейке жарко. Золотые ручейки расплава текут по носикам в разливочные ложки. В индукционных печах кипит металлический «суп». Когда плавильщик снимает крышку, малиновый пар поднимается над фантасмагоричным огненно-серым варевом. Непрерывно льется вода, охлаждающая печь. Ухают машины для плавки под давлением. В общем, литейный или горячий цех — это филиал адова пекла на земле, где занимаются созиданием. И мне в обозримом будущем предстоит участвовать в нем.
По окончании смены я почувствовал, что изрядно утомился. Сколько я перетаскал чушек — не считал, но достаточно, чтобы ночной смене было чем заняться. Я же мог с чистой совестью отдыхать. И с некоторым трепетом покинул территорию завода. Сначала, конечно, вымылся в душе и переоделся в «свое». Наверное, мужики в раздевалке посматривали на меня, как на придурка. И не удивительно. Я доставал из шкафчика серые, немного расклешенные брюки, зеленую, в красную клетку, теплую рубашку, пару черных носков, рыжеватые ботинки, пальто булыжного цвета и цигейковую шапку-ушанку — и все это с интересом рассматривал да похмыкивал.
Наверное, я когда-то так и одевался, но подробностей своего гардероба времен рабочей молодости уже совершенно не помнил. Тем более, что к шмоткам всегда был равнодушен. Что-то надето — да и прекрасно.
Нарядившись во все, найденное в шкафчике, вместе с остальными работягами двинулся к проходной. После цеха мне показалось, что на улице приятная прохлада, хотя за пределами ограждающей завод ограды дул пронизывающий февральский ветер, снежная крупа пощипывала щеки и норовила насыпаться за воротник. Я его поднял и поплотнее запахнул пальто.
Большинство народа со смены толпилось на трамвайной остановке. Заиндевевшие ниточки рельс тянулись вдоль набережной. От речного обрыва их отделял парапет с чугунными перилами, а на противоположном берегу теснились темные купы голых деревьев. В XXI веке там все будет застроено высотными домами элитных жилкомплексов, а сейчас — рос почти нетронутый лес, своими «зелеными легкими» поглощающий смрадное дыхание заводских труб и возвращающий в атмосферу живительный кислород.
Мне удалось втиснуться только в третий трамвай. Внутри было тепло, даже душно, и очень тесно. Электрический вагон завывал движками, скрежетал железными колесами на поворотах, мчался сквозь метельную мглу. Я увидел, что в метре от меня цепляется за поручень Ангелина, и протиснулся к ней. На медсестре была меховая шапочка с длинными ушами — на ворсинках блестели капельки растаявшего снега. Она улыбнулась мне, не подозревая о том, что этому рыжему юнцу прекрасно известно, в каких именно местах у нее родинки.
Если память не изменяет мне, мы стали любовниками через полгода после моего прихода на завод. В прошлой жизни Ангелина — отчества не помню — Дорохова не была моей первой женщиной, но стала одной из немногих, кого я по-настоящему любил. Даже после нашего мучительного расставания она еще долгие годы снилась мне — особенно часто, когда ко мне стала подкрадываться старость. Хочу ли я повторить то, что у нас с нею было? Да и можно ли хотя бы что-нибудь повторить, даже вернувшись в прошлое?
Я уже не сомневаюсь в том, что вернулся на полвека назад. Для бреда умирающего окружающая меня действительность слишком детализирована, а для потустороннего или какого-нибудь придуманного мира — слишком обыденна. Звуки, цвета, запахи, осязаемость предметов — все это из реального мира. Так что нечего юлить и искать другие объяснения. Нужно признать истину — в момент смерти дряхлеющего, старого и забытого всеми писателя его душа очертила круг и вселилась в юное, здоровое тело вчерашнего выпускника ПТУ. В меня же самого, только молодого.
Задавать вопросы, типа — зачем, с какой целью, в чем смысл? — бесполезно, да и некому. По-настоящему верующим, несмотря на то, что религия в современности в моде, я так и не сумел стать. Могу лишь допустить, что во Вселенной действуют неведомые людям природные законы, способные переместить личность умирающего в прошлое. Кто знает, сколько вокруг нас ходит людей, которые проживают вторую, а то и третью и четвертую и пятую жизни, не превращаясь при этом ни в котов, ни в собак, ни в насекомых, а только лишь в самих себя?
Любопытно, но почему-то ни одна религия, ни одно философское или эзотерическое учение не предусматривает такой возможности. Ни Ада, ни Рая, ни Реинкарнации, с возможностью однажды покинуть колесо перевоплощений, а бесконечное возвращение человеческой души в одно и то же тело, позволяющее исправить ошибки, совершенные в предыдущей жизни, а заодно наделать множество других. Вместо старых грехов — новые, которые придется искупать в следующей жизни.
Взять бы да написать об этом роман… Что-то вроде «Дня сурка», только герой станет проживать не один и тот же день, а одну и ту же жизнь. И при каждом следующем воплощении груз прожитых лет будет становиться все тягостнее. Самое печальное, что он не сможет прервать эту цепь повторений, даже покончив с собою. Единственное, что будет ему доступно — это сокращение одной из жизней. Вот если я сейчас сойду на остановке, перелезу через парапет набережной и брошусь в ледяную воду, набитую осколками льда?.. Да ну нафиг! Что это за мысли? Я слишком жизнь люблю, чтобы так экспериментировать.
Трамвай затормозил, толпа внутри качнулась всей массой вперед, потом — назад. Динамики гнусаво проквакали: «Рабочее общежитие». Гармошки дверей раздвинулись, и пассажиры хлынули наружу. Я замешкался. Ангелина дернула меня за рукав.
— Ты меня проводишь сегодня? — спросила она.
Глава 3
— Провожу, — отозвался я.
Пока мне все равно, куда идти. Я первым спустился с
