ж, тем лучше. Мне-то известно, чем кончится наш роман, а ей лучше бы этого не знать. Нельзя Ангелине позволить втянуться во всю эту круговерть. Ей же будет лучше, если мы расстанемся как можно скорее. Конечно, у нее на меня уже есть определенные планы. Не те сейчас времена, чтобы девушки отдавались парням за просто так, не имея на них вполне конкретных видов. Однако со мною у нее все равно ничего не выйдет, слишком разные мы люди.
Как бы то ни было, мы мило поужинали, а потом она меня проводила. Нельзя же, чтобы, вернувшись со смены, ее мама нас застукала. Оказавшись на свободе, я поплелся домой. Наше сближение с Ангелиной случилось еще и из-за того, что мы жили неподалеку друг от друга. Правда, квартиры у меня не было — так, две комнаты в коммуналке. Две — на одного. Что по тем временам было не меньшей роскошью, нежели отдельная жилплощадь. Соседей у меня было всего двое — убежденный сорокалетний холостяк и вдова тридцати семи годков.
Холостяка звали Савелием Викторовичем Телепневым, а вдову — Марианна Максимовна Юрьева. По моим наблюдениям, Марианна Максимовна неровно дышала к Савелию Викторовичу, но тот был непрошибаем. Самое главное, что оба были весьма приличными людьми. Телепнев работал диспетчером на автобазе, а Юрьева — костюмером в театре. Встречаясь в прихожей и на кухне, они со мною и друг с другом вежливо здоровались, иногда — по нескольку раз на дню.
Обоих я знал с детства — своего, разумеется. Когда были живы родители, они тоже поддерживали хорошие отношения с Телепневым и Юрьевой. Даже праздники наша коммуналка праздновала сообща. Соседи помогли мне похоронить маму и папу. Я же тогда был совсем мальчишка, только-только окончил восемь классов и поступил в ПТУ на литейщика, когда родители погибли в аварии. Водитель заснул за рулем, и автобус, на котором они ехали, врезался в автоцистерну с бензином.
Боль потери, за давностью случившегося, для старого писателя, Артемия Трифоновича Краснова, стала привычной, но для Тёмы Краснова, паренька двадцати лет, она в эти февральские дни все еще была свежа. Плакать я тогда, конечно, уже не плакал, но в комнате родителей долгое время старался ничего не менять. Я даже не заходил туда. Это было возможно, потому что в наши апартаменты можно было попасть только через «детскую», то есть — мою комнату.
И вот теперь, когда я входил в подъезд нашего дома — еще более старого, нежели тот, где живет Ангелина — непонятное волнение охватило меня. Ведь сейчас я опять увижу Савелия Викторовича и Марианну Максимовну! Живыми! Телепнев пропал без вести в 1991. Поехал в Ашхабад к родственникам и не доехал. Следствие так ничего и не установило. Он попросту исчез из поезда, пересекавшего пустынные районы Средней Азии. Мне кажется, что в хаосе распада СССР, когда исчезали тысячи людей, никому просто не было никакого дела до одинокого пенсионера.
Юрьева скончалась от сердечного приступа уже в начале следующего века. Помня сделанное ею добро, я оплатил все расходы по кремации и погребению ее тела. Ведь замуж Марианна Максимовна больше не вышла, а в первом и единственном своем браке детьми не обзавелась. Вот и некому было проводить ее в последний путь, кроме бывшего соседа. Неужели сейчас, отворив дверь квартиры ключом, который лежит в кармане моего пальто, я увижу их обоих, далеко еще не старых, милых людей?
В нашем доме широкие мраморные лестницы, а в проеме между ними, в решетчатой шахте, курсирует старинный лифт. До революции этим зданием владел фабрикант Викентий Аристархович Свирский, которому принадлежал и завод, где я снова работаю. Хозяин сдавал в нем квартиры зажиточным жильцам — торгашам средней руки, заводским инженерам, актерам и прочим «дворянам». После 1917 года дом, как и завод, у Свирского отобрали. В просторные пяти-семикомнатные квартиры заселили рабочих. Разумеется — по несколько семей на квартиру. Так в этом доме оказался мой прадед. В нем родились и выросли дед, отец и я. Дед погиб на фронте. Бабушка — попала под бомбежку во время эвакуации.
И вообще война сильно проредила некогда большое семейство Красновых. Когда я родился, от него оставались только мой отец, тетя Зина, живущая в Куйбышеве, да жена дяди Пети, скончавшегося в Ленинграде, в блокаду. Тот не воевал из-за крайне слабого зрения, но был прекрасным настройщиком музыкальных струнных инструментов. Его супруга, тетя Фира, умерла, когда мне и пяти лет не исполнилось. Сказался блокадный голод. А тетя Зина утонула во время купания в Куйбышевском водохранилище, незадолго до гибели моих родителей. Самое удивительное, что ни у кого из моих родичей не было детей. Так к 1975 году я остался совершенно один на свете.
Лифт вознес меня на третий этаж, который в нашем доме по высоте мог быть приравнен к пятому в «хрущевке». Я мог бы подняться и по лестнице, но мне хотелось воскресить былое чувство. В детстве я обожал наш лифт. Кабину в шахте давно заменили на более современную, но, заходя в нее, я все равно чувствовал себя то космонавтом, поднимающимся к третьей ступени ракеты, то инженером Гариным, который спешит воспользоваться разрушительной мощью Большого гиперболоида, установленного в высокой башне на мысе Золотого острова.
Покинув кабину, я вставил ключ в замочную скважину громадной двустворчатой двери, одна половина которой была навечно заперта. Щелкнул открываемый замок. Я переступил порог и оказался в длинном коридоре нашей коммуналки. В ванной шумела вода, а в комнате Телепнева играла музыка. Видимо, соседи были дома. Я разулся, снял пальто и шапку и почему-то на цыпочках прокрался к своей двери. У меня был ключ и от нее, но, по молчаливому согласию, в нашей квартире комнаты не запирались.
Оказавшись у себя, я не сразу зажег свет. Всего-то чуть больше часа назад точно так же я стоял в темноте на кухне квартиры Дороховых. Уж не знаю — почему? Словно хотел привыкнуть к неоспоримому факту возвращения в прошлое. Однако здесь не чужая, пусть и знакомая кухня, а мое собственное обиталище. Место, где я прожил целую жизнь, покуда не получил собственную квартиру в новом спальном районе. Переселившись в которую, я словно оборвал нить, связывающую меня с историей моего рода.
Вот сейчас прикоснусь к допотопному выключателю, который не нажимали, как современные, а поворачивали, и уже окончательно смогу убедиться, что переместился в собственную юность. Я протянул руку, рефлекторно зная, где находится выключатель, повернул его, и яркое сияние трехрожковой люстры озарило
