Я познакомилась с Чарльзом Бернхаймером, специалистом по французской литературе и сравнительному литературоведению, вскоре после перехода из Университета Южной Калифорнии в Калифорнийский университет в Беркли. Отец Чарли – искусствовед – эмигрировал из нацистской Германии в 1930-е годы. Его семье принадлежал так называемый Дворец Бернхаймеров в Мюнхене – один из самых известных в довоенной Европе антикварных магазинов. Он особенно славился старинными гобеленами. В XIX веке одним из клиентов Бернхаймеров был сумасшедший баварский король Людвиг II, а в ХХ – нацист Герман Геринг. Думаю, что под моим влиянием Чарли стал больше интересоваться историей своей семьи, чем раньше.
По совпадению – «воле случая» – и он, и я еще до знакомства задумали книги о декадентстве и так называемом fin de siècle, к которым отчасти мы подходили с позиций теории вырождения конца XIX века. (Впрочем, еще большей неожиданностью оказалось то, что детьми мы учились плавать в одном и том же баварском озере; в остальном между моим и его детством не было ничего общего.) Российский fin de siècle от западного в первую очередь отличал так называемый «духовный ренессанс», утопический уклон которого, как я утверждаю, отчасти имел вырожденческий подтекст[5]. Наше творческое совпадение позволило мне увидеть эту эпоху в более глубокой компаративистской перспективе. Чарли не дописал свою книгу; она была опубликована посмертно[6]. Он был гурманом и знатоком вина. Как все франкофилы и дегустаторы, Чарли любил обсуждать со своими друзьями нюансы приготовленных блюд и подававшихся к ним вин. Кое-кто из его друзей даже окончил курс по энологии, науке о вине, и этим знанием щеголял. Вместо умных разговоров эти высококвалифицированные интеллектуалы предавались дегустации и ее обсуждению, что плохо сочеталось с моей интеллигентской закваской. Я не хочу сказать, что они не вели умных разговоров, но меня отчуждало частое преобладание дегустаторских – возможно, еще и потому, что они напоминали мне о моем «чужачестве». В такие моменты я с ностальгией вспоминала российский иронический дискурс, хоть он и навяз в зубах.
Новые американские знакомые в свою очередь подвергали деконструкции мою неприязнь к их разговорам, приписывая ее неуважению к повседневности и ее эстетической стороне; доля истины в этом была. Их наблюдения напомнили мне рассуждения Семена Франка в «Этике нигилизма» об аскетических идеалах русской интеллигенции. Франк, например, пишет, что любовь к роскоши противоречит интеллигентскому морализаторскому мировоззрению. Относя эти слова к себе, я вспоминала свое осуждение богатых западных левых, чья роскошная жизнь противоречила их политическим взглядам. Получалось, что я проявляла лицемерие, подвергая чужие противоречия критике, даже моральной, в то время как свои противоречия объясняла какой-то сложной амбивалентностью.
Среда Чарли в очередной раз показала, что я повсюду отчасти другая, что некоторые части мозаики моего «я» состоят из дурно пригнанных кусочков.
* * *
Это вступление, возможно, раздражило читателя нарциссическими рассуждениями о моей идентичности; оно действительно ими грешит, но они были нужны для того, чтобы обозначить рамки моих утверждений и позиций. Таких рассуждений станет значительно меньше далее, когда я буду стараться реконструировать убеждения и поступки своих «действующих лиц» – с одной стороны, по правилам мемуарного жанра, то есть в том виде, в котором они существуют в моем восприятии и памяти. Если читателю покажется, что семейная часть воспоминаний является апологией семьи, пусть будет так. То же относится к тем фрагментам, которые могут показаться несправедливыми по отношению к другим людям и их ценностным установкам. Я не претендую на объективность и «правильное» понимание всех ситуаций, мною описанных. С другой стороны, используя свои профессиональные навыки, я прибегаю к тому, что написано о моих персонажах другими, и снабжаю свой текст ссылками на эти источники, включая электронные.
Остается вопрос о подлинности этих воспоминаний. Я отвечу на него словами Лидии Гинзбург, выделявшей в документальной прозе «установку на подлинность, ощущение которой не покидает читателя, но которая далеко не всегда равна фактической точности»[7]. Я надеюсь, что сумела создать это ощущение. Что касается фактической точности – в моих воспоминаниях наверняка есть ошибки и лакуны, за которые я заранее прошу прощения. Как пишет Поль Рикёр, память имеет прямое отношение к забвению; древние греки знали ars memoriae и ars oblivionis. Впрочем, он также напоминает, что «мы забываем меньше, чем это нам кажется или чем мы опасаемся»[8].
Часть первая. Семейные хроники
Тот самый Василий Шульгин, или Мой двоюродный дед
Как писать о человеке, о котором так много написано? Начну с разоблачительной брошюры Д. О. Заславского «Рыцарь черной сотни В. В. Шульгин», напечатанной в Советском Союзе в 1925 году. Интересно в ней то, что, при всей критике (во многом уместной), Шульгин описан если не с симпатией, то с уважением:
Он умен и талантлив, независим и неподкупен, в монархическом лагере фигура яркая, колоритная. В его патриотизме не было искательства и карьеризма. У Шульгина не было предвзятой, ожесточенной ненависти к левой интеллигенции и студентам, рабочим, евреям. Скорее было презрительное к ним отношение. Защита Бейлиса, несмотря на отсутствие в ней нравственного мужества, была сильнейшим ударом по монархии – «нож в спину» царской власти. Шульгин высоко поднялся над уровнем своей среды – уровень-то этот был невысок. Он был всегда безукоризненно вежлив. Но его спокойные, хорошо рассчитанные выпады доводили Государственную думу до белого каления[9]. Он подкупал прямотой, искренностью и убежденностью. Искренность помогла ему сыграть видную роль в организации думского прогрессивного блока – на Шульгина, как на изменника, сыпались главные шишки со стороны крайне правых. Он становился любимцем Думы. В конце 1916 года Шульгин ничем не отличался от Милюкова, Шингарева, Маклакова. В своем быстром «полевении» обгонял даже кадетскую партию. Его боевым темпераментом и решительностью кадеты не обладали. Ту страстность, с которой он прежде выступал против революции, он переносил теперь на царское правительство – чтобы спасти монархию. Как Дон Кихот, монархист оказался в абсолютной пустоте. Судьба наградила его ролью Гамлета русской черной сотни. В поисках сильной власти монархист бессильно и беспомощно скатился к самому рубежу революции, которую он ненавидел. В известной речи своей 3 ноября 1916 года он провозглашал: «У нас есть только одно средство: бороться с властью до тех пор, пока она не уйдет». У него появилось смутное влечение к Керенскому. Шульгину импонировал его властный, уверенный тон, его театральная поза. После февраля он говорил: «Не желая этого, мы революцию творили… мы с ней связались и несем за это моральную ответственность». [О Московском государственном совещании: ] Ясно было, что в лице Шульгина революция имела смертельного врага, более непримиримого и опасного, чем непокорные генералы. Он был чужой и чуждый в этом собрании. Правая и левая половины в нем боролись за власть. [Об антисемитской статье «Пытка страхом»: ] Спокойное и холодное издевательство над евреями переходило границы обычного антисемитского цинизма. Он создавал культ чистой белой монархии и находил возвышенное оправдание для погрома. Эта статья, талантливо написанная, представляет любопытный пример садизма в литературе. [О крахе Белой армии он писал: ] «Взвейтесь соколы – ворами»[10]. [Об эмиграции: ] Ему не совсем доверяют и здесь и там[11].
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
