В лагере все спали. Большая круглая луна бесшумно плыла по небу.
Васечкин тихо встал, надел на голову маску аквалангиста, на ноги натянул перчатки, руки сунул в ласты и, шевеля ими, прокрался к спящему Вове Сидорову.
Луна спряталась за тучу.
– Сидоров! – страшным шёпотом позвал Васечкин.
Сидоров открыл глаза и непонимающе уставился на Васечкина.
– Не помешал? – басом спросил Васечкин.
– Отстань, Васечкин, – вздохнул Сидоров и повернулся на другой бок.
Васечкин поправил маску и пощекотал пятку Петрову. Тот дрыгнул ногой и поглубже залез под одеяло.
– Петров, открой глаза, – зашептал ему на ухо Васечкин.
Петров изогнулся и с головой нырнул под подуш ку, категорически отказываясь просыпаться.
Васечкин безнадёжно махнул ластой и подошёл к кровати Горошко.
– Горошко! – густым басом задышал ему в ухо Васечкин. – Немедленно встаньте, Горошко!
Горошко открыл один глаз.
– Встану – в лоб дам! – серьёзно пообещал он.
Васечкин вздохнул и вышел в коридор. Луна следом за ним обошла дом и теперь светила в большое коридорное окно.
Васечкин крался по стене к спальне девочек. Вдруг он замер на месте от ужаса. Прямо на него из другого конца коридора смотрело какое-то жуткое страшилище. У монстра были омерзительная свинячья морда, длинные щупальцы на ногах и лапы моржа вместо рук.
Васечкин попятился, но не удержался и упал. Объятый страхом, он тотчас же вскочил и сломя голову бросился по коридору, загребая ластами воздух. Один такой гребок зацепил портьеру, которая с грохотом полетела с окна и накрыла обалдевшего Васечкина с головой.
Двери обеих спален распахнулись. Мальчишки и девчонки посыпались в коридор, поднимая страшную суматоху.
Никто ничего не понимал.
Яблочкина, выбежав последней, стояла позади всех и зябко куталась в простыню.
Упавшая портьера вдруг зашевелилась и позвала:
– Яблочкина!
– А-а-а! – закричала Яблочкина и, как испуганное приведение, бросилась вон из дома.
Васечкин выбрался из-под портьеры и помчался за нею.
Он кричал:
– Стой! Стой!
Но не тут-то было.
Яблочкина во всю мочь летела по тёмной аллее.
Васечкин бросился ей наперерез.
– Стой, Яблочкина! – взмолился он, вырастая перед ней из-за кустов.
Яблочкина оцепенела.
Васечкин миролюбиво, успокаивающе поднял руки с ластами. Его лицо в лунном свете блестело как один стеклянный глаз.
Яблочкина задрожала.
– А-а-а! – закричала она и что было сил припустила вперёд.
Васечкин остался один и сразу же вспомнил про чудовище. Где оно?
Вдруг послышался нарастающий топот. Вне себя от ужаса Васечкин прыгнул в кусты и, продравшись сквозь них, уткнулся в пьедестал без скульптуры.
Решение пришло мгновенно. Васечкин вскарабкался на пьедестал и замер, притворяясь изваянием. От страха он зажмурился и открыл глаза, лишь когда топот промчался и стих.
Васечкин облегчённо перевёл дух, глянул вниз и, едва не заорав, чуть было не свалился с пьедестала.
Прямо на него укоризненно смотрело большое белое лицо поверженного наземь гипсового дискобола.
Васечкину стало очень не по себе. Не решаясь спрыгнуть на землю, он беспомощно оглянулся.
– Ты чего там делаешь, Васечкин? – заставил его вздрогнуть голос Маши Старцевой, которая с интересом рассматривала его снизу. – Ты зачем туда залез?
Васечкин не ответил.
– Тебе что, Васечкин, страшно? – догадалась Маша.
Васечкин кивнул.
– Мне тоже страшно, – призналась Маша. – Все как с ума посходили, кричат, бегут. Я и тебя испугалась. Что это, думаю, за чудище стоит?
– Правда? – спросил Васечкин. – Я и хотел всех напугать.
– Зачем же людей пугать, – сказала Маша. – Это нехорошо. Себе же хуже будет. – И протянула Васечкину руку. – Ну, ладно, слезай, Васечкин, не бойся.
Васечкин снял ласты и спрыгнул вниз.
Держась за руки, они тихо пошли по тёмной аллее. А по лагерю то там, то тут ещё долго слышались топот и вопли носившихся друг за другом мальчишек и девчонок.
Стрижка
– Следующий! – провозгласил парикмахер, поворачиваясь к двери. – Прошу!
В дверях появилось длинноволосое создание лет тринадцати в потёртых джинсах и свитере.
– Женский зал у нас напротив! – любезно сказал парикмахер.
– Вижу! – рявкнуло создание. – Не слепой!
– Извините, – растерялся парикмахер. – Не признал. Прошу вас.
– Гусев моя фамилия! – миролюбиво объявил юнец. – А кликуха моя Гусь.
И он продемонстрировал парикмахеру внушительный кулак, на сжатых пальцах которого и вправду виднелась татуировка – «ГУСЬ».
– Понятно, – кивнул парикмахер. – Я о вас слышал. У меня стригутся Петров и Васечкин, они мне о вас рассказывали. Да вы, Гусь, садитесь, не волнуйтесь. Всё будет в лучшем виде.
– А я и не волнуюсь, – заявил Гусь. – А про Петрова и Васечкина вспоминать не надо! Они у меня ещё получат своё!
Он уселся в кресло и обеими руками разгрёб волосы на лице, обнаружив унылую веснушчатую физиономию.
Парикмахер обмотал его простынёй.
– Как будем стричь? – спросил он, пощёлкивая ножницами.
– Что за вопрос, отец?! – возмутился Гусь. – Как обычно! Точно так же как в прошлом году!
И он гордо тряхнул своими патлами.
У парикмахера вытянулось лицо.
Деревенские страдания
(Воспоминание Петрова)
Петров отдыхал у бабушки в деревне. Было ему тогда лет шесть. И вот как-то он и соседская девчонка Танька, которой только исполнилось пять, лежали под высоким раскидистым деревом в этакой рассеянной задумчивости.
Собственно, они не просто лежали, а одновременно как бы и работали – пасли домашний скот. Рядом с Петровым мирно щипала травку корова Милка, а неподалёку от Таньки паслась коза Лушка. Грело солнышко. Петров в некоторой прострации жевал травинку. Танька, что-то мурлыкая, плела венок.
Прокричал петух. Вдалеке зазвучала балалайка.
– Вась, а Вась! – повернулась к Петрову Танька.
– Ну! – отозвался Петров.
– А ты когда-нибудь женишься?
Петров задумался.
– А чё, – наконец ответил он. – Может. И женюсь.
– А ты бы на какой девочке женился? – с интересом спросила Танька.
Петров снова задумчиво пожевал травинку.
Танька терпеливо ждала.
– Я бы на той женился, – после долгой паузы сказал Петров, – у которой бы было голубенькое платьице.
– Ага, – удовлетворённо кивнула Танька, оглядев свой голубой сарафан.
– И у которой волосики бы были светленькие!
– Ага, – снова хмыкнула белобрысая Танька.
– И которая бы мне сказала: «Дорогой, бедный Васенька!» – заключил Петров.
– ДОРОГОЙ, БЕДНЫЙ ВАСЕНЬКА?!! – Танька от возмущения даже вскочила.
– Угу! – мечтательно протянул Петров. – Понимаешь, я, к примеру, устал или там расстроился, ну или ещё что-нибудь такое. А она ко мне подходит, целует меня вот сюда, – он ткнул пальцем в щёку, – и говорит: «Дорогой, бедный Васенька!»
– Забудь об этом! – металлическим голосом сказала Танька. – ЭТОГО ты не дождёшься! Вот ЭТОГО никогда не будет! Понял? НИКОГДА! Пойдём, Лушка!
И разгневанная Танька удалилась, гоня перед собой козу.
Петров уныло смотрел ей вслед.
Корова Милка, щипавшая травку, подняла голову и тоже посмотрела вслед удалявшейся Таньке.
– Так-то, – упавшим голосом сказал Милке Петров. – Никто мне никогда не скажет: «Дорогой, бедный Васенька!»
И он глубоко вздохнул.
Корова Милка перевела свои большие грустные коровьи глаза с удалявшейся Таньки на лежащего Петрова. Что-то дрогнуло в её коровьей душе. Она подошла к Петрову, лизнула его в щёку и низким грудным голосом промычала:
– Дорогой, бедный Васенька!..
Комментарий Маши Старцевой
Петров всю жизнь, с самого детства, был… в общем, сами видите какой! И вообще, я в эту историю не верю. Коровы говорить не могут.
Комментарий Васечкина
А я верю! Петров никогда не врёт! Мало ли чего может быть! А Танька эта – дура!
Прогадал
Васечкин с Петровым шли по улице и ели мороженое. Они остановились около газетного стенда.
Блуждающий взгляд Петрова уткнулся в газету.
Неожиданно глаза его загорелись.
– Смотри-ка, Васечкин, – восторженно сказал Петров. – Вот и про меня наконец напечатали! А то всё везде ты да ты! Ну надо же, а?!
– Иди ты! – завистливо поразился Васечкин. – Почему это про тебя? А про меня? Где покажи! Дай поглядеть-то!
– Да не толкайся ты! Сам прочту! – осадил его Петров. – Вот, слушай! «За истёкший квартал автобусы нашего города перевезли 1 678 523 пассажира». Ну как? – торжествующе спросил он, покосившись на друга.
