— А эта твоя симпатичная да умненькая не уговорит мать передумать? Сейчас обработает ее в два счета, и останемся мы ни с чем. Эх, надо было эту тетку все же с собой везти! По горячим следам, как говорится. Не надо было ей уступать…
— Ну так и не уступал бы! Чего молчал–то? Хорошо сейчас после драки кулаками размахивать! Советчик нашелся…
— Ну, а если она и впрямь передумает? Чего тогда делать будем? Если с этой теткой делиться придется, то на мою одну треть никакого жилья приличного уж точно не купишь! Дом–то старый уже, да и цены у нас не московские… Тебе–то хорошо, ты у мужа живешь! А мне что прикажешь делать?
— Постой, Никитка… Это что значит, ты собрался на всю свою долю жилье покупать?
— Ну да…
— А мне тогда что делать?
— А что тебе? Ты тоже свою долю получишь.
— А маму куда? Про маму ты забыл, выходит? Дом продадим, доли благополучно поделим, а маме – фигушки? Ей, конечно, тоже полагается обязательная какая–то доля как иждивенке, но она же смешная совсем! На нее уж точно ничего не купишь! И что тогда? Где она жить–то будет? К себе ее возьмешь?
— Да ладно, не делай из меня придурка неблагодарного, чего ты…Не будем скандалить, разберемся как–нибудь. И маме, и мне квартиры купим, и тебе достанется! Главное теперь, чтоб эта отцовская юридическая жена не передумала. Иначе точно ничего не получится.
— Да, ты прав, Никитка, не будем пока шкуру делить. Тем более, и медведя пока мы не убили. Скандалить заранее не будем, тут ты тоже прав. И мамин вопрос еще не решен окончательно. Сам же понимаешь, просто покупкой для нее квартиры нам не обойтись…
— А что ты предлагаешь? Действительно мне ее на руки навеки спихнуть?
— Да почему спихнуть–то? Она же мать твоя!
— И твоя, между прочим, тоже! Вот и забирай ее к себе!
— Да господи, и забрала бы! Но ты же знаешь прекрасно, у меня Игорь против…
— Урод твой Игорь. И вообще, не прикрывайся им. Забрала бы она… Знаю я, как бы ты забрала…
— Сам ты урод! А маму я действительно люблю! Я же не виновата, что так обстоятельства сложились! Мне что теперь, с мужем разводиться? От этого кому–то легче будет?
— Любишь маму, говоришь? А ты когда последний раз у нее была, помнишь?
— Ну… Ты же знаешь, как я занята! У меня день практически по минутам расписан. И я была у нее! Не помню когда, но была…
— А я вот помню. Ты три раза после похорон отцовских приезжала. И только по делу. Все бумаги какие–то ей на подпись привозила. Хоть бы показала, что за бумаги такие! Ни матери толком не показала, ни мне… Подсунула ей, пальцем ткнула в то место, где надо подпись поставить, и все…
— Потом узнаешь. По крайней мере, тебя это мало чем коснется. А вот насчет этой юридической тетки ты прав, пожалуй — надо было ее с собой везти. Какая–то она не от мира сего. Я думала, ее уговаривать–пугать придется, а она сразу в лоб – где и что мне подписать надо? Нет, что–то тут не так, Никитка… Или она в самом деле полоумная, или тут какой–то хитрый расчет. Хотя на расчет тоже не похоже – слишком глаза у нее такие… Такие…Даже слова не могу найти подходящего, черт! Какие–то очень умные, очень проницательные и очень наивные, и все это одновременно. Но ведь так не бывает, чтоб все это было одновременно…
— А может, просто под дурочку косит? А? Мы вот уехали, а она соберется быстренько – и шасть к нотариусу нашему! А что? Она запросто его найдет! Тетка она, по всему видно, грамотная. Я бы на ее месте так и сделал. Она кем работает, ты не знаешь?
— Учительницей вроде.
— Это после нашего университетского филфака? Ничего себе…
— А кем она должна еще быть в этой тьмутаракани?
— Вот–вот, я и говорю…Такой ей шанс выпал из этой самой тьмы да таракани выбраться, а она взяла и с ходу отказалась! Нет, ты права, сестренка, тут что–то не так. Зря мы поторопились с отъездом. И вообще… Надо было все по–другому сделать…
— Как?
— Ну, я не знаю… Можно было просто для начала взять и пригласить ее к себе. От маминого имени, например. Якобы для восстановления порушенных родственных связей. И не говорить пока ничего про отца, про наследство… А вот когда привезли бы, тогда и говорить про все это надо было. По крайней мере, хуже бы точно не было.
— Нет, Никитка. Не надо ей ничего про маму знать. Так лучше будет.
— Почему?
— Потому! Потом скажу.
— Оль, ты чего–то насчет мамы пакостное задумала, да? Колись давай! А то поставишь потом перед фактом…
— Поставлю, Никитка. Именно перед фактом. Только этот факт тебе во благо будет. Не переживай.
— Точно пакость задумала… И что ты за человек такой, Ольга? Вроде в любви да в благополучии относительном росла, но иногда таким от тебя злым сквозняком несет, что страшно становится.
— А ты не бойся, Никитка. Тебя я не обижу. Мой сквозняк мимо тебя дует. Да и вообще, никакой он и не злой на самом деле. Он обыкновенный. Он мне дорогу расчищает от всяких глупых сомнений да обманчиво–кисельной добродетели. Он очень честный, мой сквозняк. Потому что не я придумала закон о выживании в мире сильнейшего. Ученый его один придумал, Дарвин по фамилии… Не слышал про такого, случаем? Вам на вашем биофаке про такого не рассказывали, нет?
Никита ничего сестре не ответил - поморщился только едва заметно да повел головой взад–вперед, пытаясь таким образом снять напряжение с подуставшего уже загривка. Шутка ли – вторые сутки за рулем. Правда, Ольга дает ему подремать на заднем сиденье часок–другой, сама за руль садится. Но водитель из нее еще тот. Как говаривал один юморист – обезьяна с гранатой. Нервная она очень. Все в хвосте оказаться боится, терпеть не может, когда ее обгонять начинают. Тут же срывается с тормозов. Дорога чистая ей нужна, видишь ли. И так во всем. Нет, молодец, конечно… Наверное, это и правильно, наверное, так и надо. В борьбе за свое место под солнцем все средства хороши — и холодная злость, и острый язык, и коварство – все сгодится. Все на пользу пойдет. А только иногда так по–глупому обыкновенного тепла хочется… Не заботы о его, Никитином, жизненном успехе–благополучии, а никчемного и бесполезного сытого тепла. Такого, как от маминых пирогов с капустой. Или как от старого, покрытого вытершимся пледом кресла–качалки в отцовском кабинете, впитавшего, как ему казалось в детстве, всю мудрость расположившихся на стеллажах старых, раритетных почти изданий классиков. Отец так искренне радовался, он помнит, когда видел его в том кресле с томиком Пушкина или Гоголя в обнимку…
Вот Ольга – та вообще книжек читать не любила, как отец ни исхитрялся любовь ей эту привить – и строгостью, и всякими там разными педагогическими заманухами–изысками. Заявила ему, будучи еще тринадцатилетней соплюшкой, что глотать книжную пыль да отказывать себе в исключительных удовольствиях материально–технического прогресса вовсе не собирается. И пусть, мол, ей отец даже и препятствий никаких не чинит на этом пути, и младшему братишке тоже – все равно она его в «эту дохлую книжную пылюку» не пустит… Так и поперла потом по этому пути, и самый престижный в их городе политехнический институт почти с отличием закончила – чуть–чуть до красного диплома не дотянула, - и в тележку торжественно шествующего по стране нагло–юного капитализма умело впрыгнула, и замуж за начинающего расчетливо–занудного банкира выскочила. Правда, банкир этот так и застрял в разряде начинающих да подающих надежды, чего–то не связалось у него там, на светлом капиталистическом пути по добыванию барышей со сказочными нулями. То ли расчетливость с занудностью не связалась, то ли наоборот… Потому, наверное, и из него, из братца родненького, принялась сестрица лепить с упорством да остервенением что–то крепко–мужское и для добывания этих барышей удобоваримое, и на бедный его умненький биофак ополчилась, как пантера, еще и по несчастному Дарвину ёрничеством своим прошлась–процарапалась…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
